Закрыть ... [X]

Задушевное поздравление сыну


08.07.2017Inzhelka Оставить комментарий

В развитии каждого народа бывают периоды, когда как-то особенно концентрируются все творческие силы и создаются такие художественные (и фольклорные, и авторские) ценности, которые потом становятся мерилом чуть ли не всего дальнейшего национального художественного развития. Таким пассионарным толчком, по выражению историка Л. Н. Гумилёва, для удмуртской литературы стали годы русских революций 1905 — 1917 годов. Как бы не оценивали ныне этот сложный период, но никоим образом невозможно переоценить значение этого времени для культурного подъёма таких народов Поволжья и Приуралья, какими являются удмурты, мари, коми, чуваши. Не стоит перечислять всех деятелей культуры того времени. Их набирается довольно много – и весьма значительных по вкладу в национальное развитие. Вспомним лишь Григория Верещагина, Михаила Можгина, Максима и Гавриила Прокопьевых, Кузебая Герда, Трофима Борисова, Кедра Митрея. И среди них особое место занимает творчество первой удмуртской поэтессы Ашальчи Оки – Акилины Григорьевны Векшиной. И отнюдь не только потому, что она женщина, а потому, что придала удмуртскому стиху особенно лирическое, задушевное звучание, одна из первых доказала, что на удмуртском языке можно создавать лирические шедевры.
В нынешнем Граховском районе в деревне Ускы (Кузебаево) в трудолюбивой удмуртской крестьянской семье Векшиных росли три брата и две сестры. Старший из братьев, Василий, погиб во время Первой мировой войны. Дочь Акилина (Акулина, Лина) родилась 4 апреля 1898 года. И в это тяжёлое время Векшины решились учить детей грамоте. Иван и Оки (это удмуртское ласковое звучание имени Акилина) учились сначала в Граховской школе, а затем – далеко от родных краёв – в Карлыганской центральной вотской (удмуртской) школе у Кузьмы Андреева. В одном из неотосланных писем 50-х годов Ашальчи Оки вспоминала: «В Граховской школе, конечно, я была гадким утёнком. Но это первые два года. А в 3-м классе я уже дружила с русскими девочками на равных. Помогало этому и то, что в 3-м классе я уже была в числе лучших учениц. В Граховской школе была хорошая школьная библиотека. Она меня мирила со многими неприятностями.
В Карлыганской школе было очень хорошо. Жили в интернате. Подруги были очень хорошие» (из архива А. Ермолаева).
Две её подруги – Ольга Андреева, дочь основателя Карлыганской школы, и Анна Фёдорова – остались подругами на всю жизнь. Их имена встречаются вплоть до последних дней Ашальчи Оки. Они сохранили до конца очень тёплые дружеские отношения.
После окончания Центральной вотской школы Лина сдала экзамены в Елабужской епархиальной  учительской семинарии, получила диплом учителя и в 16 лет стала учительницей. С 1 сентября 1914 года два учебных года работает в деревне Субаш (по другим сведениям, Кушкет) в теперешнем Татарстане, два учебных года в деревне Будчимшур-Пельга Большеучинского (ныне Можгинского) района Удмуртии, в 1918/19 учебном году – в деревне Мамаево Граховского района.
Видимо, к этому периоду относится первая любовь молодой начинающей поэтессы. В письме сына Валерия Ивановича Карачёва хранительнице Дома – музея Ашальчи Оки в Алнашах Н. М. Фадеевой есть такие строки: «У нас в семейном альбоме имелась фотография молодого стройного унтер-офицера в полной военной форме. Это мамин жених Никита (фамилию я, к сожалению, забыл). Он учительствовал в соседней удмуртской деревне. В первую мировую войну служил в армии. После революции работал в Елабужском уезде в военкомате. В 1918 году после взятия Елабуги дутовцами был расстрелян на берегу Камы. Очевидно, этим вызваны строчки из её стихов:
Моё сердце круглым камнем
Пусть утонет в синей Каме».
Сомнительно столь прямое соотнесение стихотворения «Если милый…», созданного в 1924 году, с этим фактом (да оно и обращено к живому человеку), но знаменательно хранение фотографии в семейном альбоме столь длительное время. И этот унтер-офицер был известен и мужу, и сыну, и всем окружающим. Фотография цела по нынешний день. Сотрудники музея в Алнашах установили и имя этого человека. Это Никита Пудович Замятин.
Во время работы в Большеучинской волости, в 1918 году, Ашальчи Оки впервые встретилась с поэтом и учёным Кузебаем Гердом. Герд вспоминал об этой встрече на одном из допросов в ГПУ, когда его уже арестовали (1932). Тогда он говорил, что «Векшина показала ему несколько номеров газеты «Виль синь» («Новое око», но можно перевести и «Новый взгляд». – А. Е.)… Тепло отозвалась о редакторе Константине Сергеевиче Яковлеве, просила активно сотрудничать в этом издании, помочь привлечь подписчиков» (Кузнецов Н. С. Из мрака… Ижевск: Изд-во Удмуртского университета, 1994. С. 62). В этой же редакции работал (одновременно и сельским учителем) брат Ашальчи – поэт и прозаик Айво Иви – И. Г. Векшин. В этой газете были напечатаны её первые стихи.
С этой встречи началось глубокое взаимопонимание, взаимное уважение двух удмуртских поэтов – Кузебая Герда и Ашальчи Оки.
В 1921 году, пишет В. И. Карачев, Ашальчи Оки как начинающую поэтессу направили учиться на рабфак (рабочий, то есть подготовительный факультет) Казанского госуниверситета. После рабфака её зачислили на филологический факультет университета. «Проучившись несколько дней, — пишет далее В. И. Карачев, — она пошла к заведующему… и попросила перевести на медицинское отделение: «В удмуртской деревне в первую очередь нужны врачи, а не литераторы».
Жила она в знаменитой «Марусовке». Это была огромная пятиэтажная ночлежка, ярко описанная Максимом Горьким в повести «Мои университеты» (в той же «Марусовке» жил и её сын В. И. Карачев, когда учился в Казанском же университете).
«В 1925 году в декабре от казанского студенчества Лина едет в Москву на похороны Сергея Есенина», — утверждает В. И. Карачев. Кстати, стоит заметить, что самыми любимыми поэтами Ашальчи Оки были Александр Пушкин и Сергей Есенин. Об этом она говорила при встрече А. Клабукову и мне в 1965 году. И тут же, смеясь, добавила, что часто читала их стихи наизусть, и этим, видимо, заворожила будущего мужа И. И. Карачева.
В годы учёбы в Казани Ашальчи Оки составила первый свой сборник стихов, который, по своему признанию, хотела назвать «Чыртывесь» («Ожерелье»), (поэтому это издание названо так), но, по настоянию Герда, этот сборник вышел под названием «Сюрес дурын» («На обочине») в 1925 году в московском Центриздате объёмом 65 страниц.
В Казани в то время было целое землячество удмуртских студентов. С ними занимались удмуртские педагоги-просветители Иван Михеев, Иван Яковлев, в то время весьма авторитетные люди. Правда, 20 декабря 1956 года в письме А. Н. Клабукову Ашальчи вспомнит и об обиде на второго.
«У меня было написано так (речь о стихотворении «Вордӥськем музъеме» («Земля родная»). – А. Е.):

Вордӥськем музъеме,
Вордӥськем шаере,
Туж мусо потӥськод и т.д.
(Родная моя земля, родной мой край, очень ты мил мне).

Написано в Казанский период моей жизни. Ходила я советоваться по написанию стихов к Яковлеву Ивану Васильевичу. Он сказал, что надо писать так:

Вордӥськем музъеммы,
Вордӥськем шаермы и т.д.
(Родная наша земля, родной наш край…)
«Твоя родина не только твоя, а общая – всех нас».
Думаю, что зря я его послушалась».

Вот это письмо и послужило основанием исправить стихотворение согласно авторской воле в издании «Тон юад мынэсьтым» (Ижевск: Удмуртия, 1978. С. 40, 110). Но в учебниках и хрестоматиях – увы! – все печатают в старом, яковлевском варианте!
Нелегко оказалось Ашальчи Оки выпустить книгу стихов. Их рассматривала некая методическая комиссия при Наркомпросе Удмуртии и сочла, что они не соответствуют политическим требованиям. Помогли руководители Удмуртской автономной области. По просьбе Герда свои заключения написали Трофим Борисов, Иосиф Наговицын и Александр Медведев. Только с этими заключениями и с послесловием Герда увидела книга свет в 1925 году.
«До сих пор стихи Ашальчи Оки ещё не были напечатаны отдельной книгой, — писал в послесловии Кузебай Герд. – Её стихи, словно цветы, рассыпанные в разных местах, встречались в удмуртских журналах, газетах. Хоть они и были рассыпаны, на себя обращали наше внимание.
Раз их прочитаешь – хочется читать ещё и ещё раз. Прочитаешь их – словно пройдёшься по цветущим полям…
Ашальчи Оки пишет не только о себе, она пишет о всех удмуртских женщинах. Сквозь её стихи, как сквозь открытое окно, вглядываешься в сердца девушек-удмурток… Ашальчи Оки… открыв своё сердце нараспашку, чтобы все в нём видели всё, раскрывает перед нами сердца многих тысяч удмуртских женщин…
Ашальчи Оки тёмных удмурток-женщин порой жалеет, порой успокаивает, порой ругает… Но не как другие – не проклинает… Если бы могла, она наделила бы свой народ своим сокровенным счастьем!.. Если бы смогла, цвела бы во ржи синими-синими васильковыми цветами! Стала бы звонко бьющим из-под горы чистым родником и текла бы в ведра удмуртских женщин!..»
Так писал удмуртский поэт Кузебай Герд об удмуртском поэте Ашальчи Оки. И это было его большой поэтической правдой.
Вскоре Кузебай Герд перевёл часть стихов на русский язык и выпустил со своим послесловием в 1928 году отдельной книгой «О чём поёт вотячка». Герд восторженно писал о стихах Ашальчи и в изданиях Ленинградского общества изучения культур финно-угорских народов (ЛОИКФУН), и в центральных газетах и журналах, и в финских изданиях. Знакомил с ними и читателей Коми, Мари республик.
Вот и получилось, что стихи удмуртской поэтессы уже в 20-е годы знали и ценили не только в нашей, но и в других странах. Порой за границей ценили их куда выше, чем в родных краях.
После окончания медицинского факультета Казанского университета и специализации на окулиста на курсах в клинике глазных болезней и трахоматозном институте в городе Казани с мая 1928 года по октябрь 1932 года Л. Г. Векшина работает врачом-окулистом в Юкаменской больнице Удмуртии. Здесь она знакомится с молодым агрономом, приехавшим из Кировской области, И. И. Карачевым. В июле 1929 года они стали мужем и женой, а 20 апреля 1930 года у них родился сын Валерий.
В 1932 году семья переехала в село Алнаши. По предположению сына В. И. Карачева, этот поступок объясняется желанием окулиста Векшиной активно бороться с трахомой в одном из наиболее неблагоприятных мест республики.
Действительно, врач Л. Г. Векшина в Алнашском районе сделала всё возможное и невозможное для ликвидации трахомы. И. И. Карачев, уже после смерти жены, рассказал мне о таком случае. Как-то вечером, когда уже легли спать, Лина Григорьевна вдруг начала громко смеяться. Потом тут же объяснила: «Меня, ведь в Алнашском районе узнает каждая собака. Когда захожу в чей-либо двор, ни одна собака не лает».
Да, она прошла по всем деревням района по многу раз. Трахома в районе была ликвидирована именно её трудом и трудом её сподвижников, сотрудников райбольницы и трахоматозного диспансера, в котором она была главным врачом. Этот подвиг врача отмечен и правительственными наградами. Об этом написано и в книге «Ликвидация трахомы в Удмуртии», созданной под руководством профессора Ф. Ф. Сысоева.
Л. Г. Векшина с конца 20-х годов целиком ушла в медицину. Она постоянно пополняла свои медицинские знания. В 1935 году была на учёбе в Казани, в 1939 году – на курсах пересадки роговицы в институте академика В. П. Филатова. Всё это верно. Как говорится, тут не убавишь и не прибавишь. Именно имея ввиду такую преданность медицине, в 1968 году в детской газете «Дась лу!» («Будь готов!») в маленькой статье «Гажано поэтмы Ашальчи Оки» («Любимый наш поэт Ашальчи Оки») я писал, что, став врачом, Ашальчи перестала писать стихи. И в апреле же 1968 года в неотосланном письме она ответила: «В Вашем «Гажано поэтмы…» в «Дась лу!» Вы правильно пишите, что, став врачом, я перестала писать. И это правда. Я никогда не умела два дела делать. Медицинская работа оказалась слишком интересной и захватила она меня целиком».
Правда, да не вся. Полуправда. Я это сознавал, когда писал статью, но не мог всего написать. В то время строго следили, как бы в печати не проскальзывали ненужные сведения о репрессиях. Уверен, что это прекрасно сознавала и Ашальчи Оки. Поэтому она так горячо поддержала молодого литературоведа.
Книга стихов с 36 стихотворениями вышла, как уже сказано, в 1925 году, в переводе на русский – в 1928. Из созданных после этого известно только одно стихотворение – «Кылы быре» («Язык немеет»), напечатанное в 1928 году. После этого следы поэта Ашальчи Оки теряются, хотя врач Акилина Григорьевна Векшина прожила до 1973 года.
Объяснение этого явления кроется, конечно, в обстановке конца 20-30-х годов: свёртывание нэпа, коллективизация сельского хозяйства с насильственным раскулачиванием большого слоя крестьянства, исчезновение в ГУЛАГе огромного количества наиболее умных и талантливых людей. Это не могло не отразиться в чуткой душе тонкого лирика. И всё тут объясняют слова Ашальчи Оки, приведённые Кузебаем Гердом в 1932 году на допросах: «Писать то, что в действительности чувствуешь и переживаешь, — нельзя, а фальшивить я не хочу; как я рада, что у меня есть другая безобидная специальность – медицина. Удмуртская литература – на краю гибели, все талантливые и лучшие силы преследуются, остаются в ней не писатели. Я считаю нужным совсем отойти от литературы, хотя это мне тяжело и больно» (Кузнецов Н. С. Из мрака… С. 64).
В 1932 году Герд обвинён в создании несуществовавшей подпольной организации «Софин» («Союз освобождения финских народов»). По этому делу в марте – мае были арестованы М. Тимашев, Я. Ильин, П. Горохов, К. Яковлев и родной брат Ашальчи Оки И. Г. Векшин – Айво Иви. В феврале 1933 года в связи с обвинёнными по этому «делу» арестована и Ашальчи Оки. Без матери остался сын Валерий двух с половиной лет. В итоге «обвинили в том, что я поддерживала связь с буржуазными националистами. Обо мне ничего не спрашивали, следователей интересовал Герд. Об организации «Софин» впервые услышала на следствии» (Кузнецов Н. С. Из мрака… С. 65).
Через три месяца Ашальчи освободили.
Вчитаемся в воспоминания сына Валерия. В письме Н. М. Фадеевой 11 ноября 1991 года он пишет: «Тогда сразу же, выйдя из заключения, она повела меня в фотографию. Мы снялись, и уже через много лет она мне сказала, когда мы рассматривали эту фотографию: «Какая я тут страшная, и как быстро старит тюрьма. Я же совсем другая была. Я знала, что они меня так просто не оставят, очень уж хорошо я их изучила, поэтому я потащила тебя скорей в фотографию, чтобы оставить вам хоть такую память о себе».
Хотя её и отпустили, но она всегда готовилась к худшему, т. е. что её не будет. Эта мысль давила её постоянно до самого 23 июня 1941 года».
Из его же письма от 1 мая 1996 года: «..потащила в фотографию… Потом, после, объяснила: «Я так ругала себя, что не взяла с собою твою фотографию. Я же считала, что больше тебя не увижу». Это фото она ещё много лет носила с собой, прятала под одеждой, так как ждала следующего ареста».
Ждать пришлось не так уж долго. В 1937 году вновь арестовали. «Пытались обвинить в том, что с братом И. Векшиным создала в с. Грахово контрреволюционную группу» (Кузнецов Н. С. Из мрака… С. 65).
Вот ещё из воспоминаний В. И. Карачева. Речь идёт об удмуртском литературно-художественном журнале «Кенеш» («Совет»), издававшемся в 1926-1931 годах в Ижевске: «Вам может показаться это странным, но в конце тридцатых годов это слово «Кенеш» как бы было изъято из обращения, из языка. Я помню, когда к матери приходили люди, то это слово произносили шёпотом. И в моём детском сознании отложилось, что это что-то такое нехорошее. Я спросил маму, что такое «Кенеш»? Она мне ответила: «Считается, что это буржуазно-националистический журнал». – «Значит, там сидят буржуи и националисты?» — «Да какие ещё националисты, обыкновенные крестьяне. Да и какие мы националисты с дядей Иваном, если у него жена русская, а у меня муж русский?»
Что касается национализма, то Ашальчи Оки, очевидно, весьма дерзко отвечала следователям: «В 1933 году, когда мне пытались приписать национализм, я заявила следователю, что я – истинная националистка: я специальность врача-окулиста получила с тем, чтобы вылечить мой удмуртский народ от глазных болезней. Я вообще не понимаю, что такое национализм». (Кузнецов Н. С. Из мрака… С. 65).
Вот таким образом происходило то, что «став врачом, я перестала писать»!
Тут стоит опять вернуться к воспоминаниям В. И. Карачева: «Когда я поступил учиться в Казанский университет и на каникулах сказал ей, что хочу изучать этнографию, то она сказала: «Не вздумай это делать, этнографов расстреливали в первую очередь, будь уже лучше метеорологом или гидрогеологом». И стал он метеорологом. Плавал на научных судах по морям и океанам. А базировался далеко от Удмуртии – во Владивостоке.
Ареста ждала Ашальчи Оки до самого начала Отечественной войны. Вот записка, написанная её рукой и датированная 25 апреля 1968 года: «Вспоминается раннее утро 22 июня 1941 года. Солнце ещё не взошло. Я стою на кухне и смотрю в окно. Там лес в сиреневой дымке. И вдруг выстрел. Наверное, охотник, подумала. И снова выстрел, второй. И почему-то сердце сжалось. С полчаса постояла ещё, выстрелов больше не было. Солнце взошло.
Жили мы тогда на Советской улице в коммунальном доме-особняке на краю села. За нашим домом был луг, а за ним метрах в 300 небольшой лес.
А в обед мы слушали по радио Молотова о войне.
23/VI меня вызвали в райисполком и объявили, что назначают меня на должность главного врача, так как нашего главврача мобилизовали на фронт.
Через 2 часа мне позвонили по телефону и срочно предложили явиться в военкомат.
Недолго я была главврачом в Алнашской больнице: всего 2 часа.
Пришла домой. Муж обедал. Объявила, что еду на фронт. Он и Зинаида Михайловна Киршина, которая вела наше хозяйство, никак не хотели верить. «А почему, — говорят, — улыбаешься?» Почему улыбалась? Кажется, меня распирала гордость, что мне доверяют лечение наших воинов. С другой стороны… » (на этом записка обрывается. – А. Е.).
И снова – не раз упомянутое нами письмо. В. И. Карачева Н. М. Фадеевой от 10 октября 1991 года: «Вот почему и пришла она домой из военкомата в этот день такая радостная, чуть ли не приплясывая: «Раз призывают на фронт, значит, доверяют». Но эта мысль всё же не оставляла её ещё очень долго.В 1944 году она приехала домой в отпуск и как-то сказала: «А вот Вайсберга Доната Альфредовича, хоть он и просился, на фронт не допустили. Фамилия немецкая, по отцу. Всю войну служил в санитарном поезде».
Ашальчи Оки служила в сформированном городе Можге эвакогоспитале № 571. Госпиталь был придан 98-й дивизии 22-й армии. Войну закончила в Польше, в городе Лодзи в составе эвакогоспиталя № 1038. Всю войну – в прифронтовой полосе, под пулями, снарядами.
И, как мне сказал уже после её смерти И. И. Карачев, была в госпитале замполитом женщина из Ижевска, которая всё время ей напоминала, дескать, мы знаем, кто ты, в случае чего… Дамоклов меч висел и в такой грозный период жизни над Ашальчи.
Видимо, ничего «в случае» не случилось. В служебно-политической характеристике, подписанной 19 мая 1945 года подполковником медслужбы Ивановским, написано: «Тов. Векшина отличается большим трудолюбием и редкой добросовестностью в работе, доходящей иногда до недооценки своих сил. Тов. Векшина – прекрасной души человек и хороший товарищ… скромный врач-патриот». Характеристика весьма нестандартна.
И ещё. В доме-музее хранятся воспоминая В. Н. Иванова, врача-офтальмолога, проработавшего долго вместе с Л. Г. Векшиной: «Однажды случилось такое, что лётчик при спуске с парашютом повредил глаз. Окулиста поблизости не оказалось. Тогда вспомнили о ней. Пригласили осмотреть больного. Было проникающее ранение глазного яблока с выпадение радужки.
Естественно, Лина Григорьевна провела операцию, и глаз лётчика был спасён. Об этом каким-то образом узнал армейский офтальмолог. Как рассказывала Лина Григорьевна, генерал очень тепло её принял, выразил своё большое удовлетворение и подарил ей набор оптических стекол для подбора очков. Этим набором потом мы долгое время пользовались на работе, так как приобрести такой набор в те годы не представлялось возможным из-за отсутствия в продаже таковых вообще». Этот трофейный набор, чудом спасённый Н. М. Фадеевой, в настоящее время экспонируется в Доме-музее.
На фронтах Отечественной Лина Григорьевна прослужила от звонка до звонка. Вернулась домой только после окончания войны. Вернулась целой и невредимой и без всяких «в случае». С орденами и медалями.
И снова работала врачом в Алнашах. До выхода на пенсию. Да и будучи пенсионером не раз подменяла врачей, когда нужно было.
Мне не удалось установить, когда и как Ашальчи Оки познакомилась с другим человеком-легендой, каким была русская учительница, много лет проработавшая в Больших Сибах Можгинского района, которая заложила любовь к родному фольклору удмуртскому писателю Игнатию Гаврилову. Это была Вера Васильевна Толстая, дворянка по происхождению, всю жизнь посвятившая просвещению удмуртских сельских детей.
Сохранилась часть переписки этих очень интересных людей. Так же сохранилось несколько удивительных писем в своё время репрессированного удмуртского филолога, потом проработавшего много лет в вузах Ленинграда, доцента Константина Михайловича Баушева.
Вот строчки из одного лишь письма В. В. Толстой (18 января 1965 года): «Людей у меня бывает много, и я благодарна им, что меня не забывают. Переписываюсь со всеми Андреевыми (детьми основателя Центральной вотской школы в Карлыгане. – А. Е.), с женой Даниила Кузьмича (сына К. А. Андреева. – А. Е.) и с его сыновьями. Переписываюсь со своими бывшими учениками. А ближе всех мне Вы да Ольга Кузьмовна (дочь К. А. Андреева. – А. Е.)». В письмах часто встречается имя их сокурсницы по Казани Анны Федоровой.
Не удержусь от приведения полного юмора нескольких строк из письма Ашальчи В. В. Толстой от 26 декабря 1965 года. Речь идёт о сыне В. И. Карачеве: «Он работает научным сотрудником в научно-исследовательском институте во Владивостоке… судно, на котором Валерий плавает, называется имени Шокальского. Валерий работает по физике атмосферы. А есть ли толк от его работы, мы не знаем. Сам же про себя он говорит, что толкает науку вбок.
Не понимаю я нынешнюю молодёжь. Мне кажется, науку проще толкать вперёд. Впрочем, это зависит, наверно, от строения мозгов. Вообще не знаю я, чем мой сын занят. Если задают Ивану Ивановичу вопрос, чем занимается сын, он отвечает вполне серьёзно: погоду пинает».
Неизвестно, читала ли В. В. Толстая стихи Ашальчи Оки, и уж едва ли знакома с её прозой. Но в письме от 28 апреля 1957 года она предлагает: «Вот из Вас получился бы замечательный писатель-путешественник. Вы бы написали вещь не хуже гончаровской «Фрегат «Паллады». У вас писательская манера гончаровская: неторопливая повествовательная с крупинками меткого юмора». Думаю, что этот интересный вывод сделан опытным педагогом по стилю писем Ашальчи Оки. Писем, к сожалению, в основном не сохранившихся.
С наступлением «хрущёвской оттепели», после XX съезда КПСС и постановления о культе личности Сталина удмуртский писатель Аркадий Клабуков обращается к Ашальчи Оки с предложением возобновить писательское творчество. Вот, очевидно, первое его обращение (письмо от 1 октября 1956 года): «Года три-четыре тому назад у меня была, как Вам известно, попытка снова включить Вас в наш литературный актив, сказать тёплые слова в истории литературы (очевидно, А Клабуков имеет в виду рукопись «Очерки истории удмуртской литературы», над которой он работал в те годы и вышедшей в 1957 году. – А. Е.) о Вашей литературной деятельности, но немножко осекся – биографию Вашу храню в своём видении. Сейчас во весь голос говорят уже о Вашей поэзии, рассказах. Так вот с большой просьбой обращаюсь к Вам разрешить мне включить в сборник удмуртских писателей первого призыва Ваши рассказы «Орок» и ещё один-два, по Вашему усмотрению. Помните ещё свои произведения или все литературное выбросили уже из головы и не хотите возвращаться к ним? А как хорошо, поэтично получилось бы у Вас с воспоминаниями! Ведь Вы же были у колыбели молодой удмуртской литературы».
Ответ Ашальчи Оки тоже очень интересен:
«Дорогой Аркадий Николаевич!
Спасибо за письма. Времена настали чудесные! Вот бы запеть сейчас полным голосом, но… голоса нет.
Разные бывают времена. В 1933 году один доброжелатель с 8-й улицы (т.е. из ОГПУ – НКВД. – А. Е.) посоветовал мне бросить писать плохие стихи и постараться сделаться хорошим врачом. Совет его мне пришёлся по душе, и я всё сделала, чтобы забыть удмуртскую литературу и удмуртских писателей.
Правда, во сне иногда донимали меня стихи, но по утрам всегда было досадно, что не могу избавиться от этой «заразы».
В 1956 году один доброжелатель с Советской улицы (по Советской, напротив здания КГБ, МВД, располагалась редакция журнала «Молот», где работал А. Н. Клабуков. – А. Е.) снова советует мне писать стихи. Но не поздно ли немножко? Если скрипач 25 лет не брал в руки смычка, сыграет ли он хорошо? Конечно, нет! Ему снова надо учиться. Закон диалектики жестокий: жизнь не стоит на месте и движется вперёд. А если не вперёд, то назад. А мы в литературном отношении пятились назад – и отстали на четверть века! Страшно полумать: на четверть века!
Этого не понимает только такой младенец, как Иви (т.е. брат – Айво Иви, И. Г. Векшин. – А. Е.). В нём очень много донкихотства. Как только приехал (из мест ссылки. – А. Е.), запросил удмуртскую литературу. А у меня её нет. Я двадцать лет ничего не читала на родном языке.
И обложился этот Иван удмуртской литературой… И сидит целыми ночами над ней: подчеркивает, зачеркивает, тут, говорит, оборот неправильный, тут хорошо. Одних писателей, таких как Красильников, хвалит, других ругает. Петушится! Смешно на него смотреть… и трогательно. Как это в нём не умерло – поражает меня.
Но этого мало. Берёт этот Дон Кихот кузебайский (они родом из деревни Кузебаево. – А. Е.) меч, то бишь перо, и начинает строчить… стихи в свои 65 лет! Ой, умора! И все стихи даёт мне читать. Но стихи ужасно нелепые. Стала я смеяться над его стихами. Немного обиделся. Однако авторитета моего не признаёт и грозится послать в редакцию.
Но это не всё: своим донкихотством заразил Иви и меня. Всё просит писать. И в свои 58 лет я тоже решила написать… стихотворение. И вот переживаю тягчайшие родовые муки. Мучусь день, два, неделю, две недели и… выродила. И, конечно, Иви этот самый стал акушером. Как полагается, перевязал нитью пуповину, подчистил кой-где, поправил и говорит: хорош! Пошлём Багаю (А. Н. Клабукову. – А. Е.) в подарок.
А я говорю: «Глазами смотри: недоносок ведь, не живуч, не ладан дышит». Ему что в лоб, что по лбу: уверяет, что дитё вполне жизнеспособно. Известно, что Дон Кихот имеет всегда пристрастие ко всему слабому и всегда его защищает».
Однако мысль о творчестве Ашальчи Оки, видно, не даёт покоя. Вот письмо А. Клабукову от 30 октября 1956 года:
«Состояние анабиоза, в котором я как Ашальчи Оки находилась в течение многих лет, прошло. Твёрдо решено, буду писать! Это мой ответ на Ваше второе письмо… Я уж поняла, что не так страшна отсталость в удмуртской литературе. Разве я отстала от русской литературы, на которой мы воспитывались с детства? Разве я не шагала в ногу со всем советским народом? Разве все эти годы меня опустошили? Нет, наоборот, они меня неизмеримо обогатили, и не ощущаю я себя ни в коей мере нищей духом. А раз так, значит, могу писать…
Написала рассказик «Мынам абие», 6-7 раз переписывала… Вчера окончательно надумала написать нечто вроде повести «Детство». Теперь никаких колебаний у меня нет. Перед моим мысленным взором чётко рисуются контуры здания, которое я намереваюсь возвести. Какое название дать тому, что напишу, я ещё не знаю. Но это будет вся моя жизнь, начиная с детства. Моя жизнь в медицине и в литературе.
Свято храню Ваши письма и письма Н. П. (Н. П. Кралиной. – А. Е.), которые я считаю первой ласточкой моей возрождающейся литературной весны. Всё это будет в моих литературных воспоминаниях. Ура! Жизнь приобретает новый смысл и что-то есть в этом от молодости…
Таким образом, дрожжи Ваши оказались весьма активными. В моей голове, как в «нянь шумесе» (квашенке) поднимается тесто. Я его уже замесила, и оно поднялось через край и убежало. Убежавшее тесто я собрала, и испёкся пробный перепеч, который Вам посылаю. Попробуйте и напишите, аппетитно и вкусно ли оно, пробное, и не расстроится ли у Вас желудок.
P. S. Мой перепеч сегодня попробовала. Показался недокисшим. Ещё немного над ним посижу. Ой! Напишу и самой не нравится. Оки».
К сожалению, у А. Н. Клабукова «желудок расстроился». Ответ на посылку получился неблагоприятным. Клабуков пишет: «Прочитал Ваш «Мынам абие». Впечатление осталось такое, что будто меня связали и бросили в старинную удмуртскую избушку, где вековое невежество, трахома и т. д. и т. п. Мне стало жутко… Нет, так фотографически, так физиолого-натуралистически писать нельзя. Ищите в этой старине, в Ваших воспоминаниях больше человечности, милых сердцу черт… Очень прошу, с такой же впечатляющей силой напишите про свою бабушку в приятном свете, а сейчас она и трахомная, и пьёт, и по соседям ходит, судачит… Вот моё откровенное мнение…
Дорогая Лина Григорьевна! В декабре числа 5-6 мы сдадим в набор наш новый № журнала «Молот» на удмуртском (целиком) языке. Поймите, что мы очень нуждаемся в Вашем участии – порадуйте нас чем-нибудь интересным. Начните, а? Скажите, пусть Иви тоже возродится. Очень прошу (письмо от 13 сентября 1956 года).
29 ноября 1956 года Ашальчи Оки пишет: «На критику «Аби» я не обиделась, очень благодарна Вам. А не писала потому, что очень волновали меня события в Египте, бомбёжка в Порт-Саиде, беспорядки в Венгрии. У меня поднялось кровяное давление, головные боли начались, и совсем мне не до писем и не до литературы было.
Вам хочется, чтобы описала беленькую бабушку, моя чёрненькая не нравится. Но ведь я не виновата, что у меня бабушка такая… В угоду Вам я лишила бабушку трахомы и кумышки, а то, что она судачит, извините, не лишу…
С литературой у меня не ладится. Надежд Ваших не оправдаю. Написала после «Аби» ещё два рассказика, но ни к чёрту не годятся. «Аби» всё же лучше. Хотите, напечатайте, хотите – бросьте в корзину, а лучше писать я не могу…»
К сожалению, ни «Мынам абие», ни другие рассказы Ашальчи Оки в 1956-1957 годах в журнале «Молот» не увидели света, хотя А. Клабуков 24 декабря 1957 года прислал Ашальчи Оки восхищённое письмо: «Вы представить не можете, насколько хороши Ваши миниатюрки! Я читал их всей семье, посмеялись, вспоминали своё далёкое детство.
А нельзя ли будет всерьёз приняться за изучение психологии удмуртских детей? Вы имеете «От 2 до 5» К. Чуковского? Если не имеете (да едва ли имеете), пошлю сегодня же, познакомитесь… Так вот, примите на себе такую миссию удмуртской Чукоши.
А ещё есть Ваши записки подобного рода? Пожалуйста, пополняйте их, пишите, храните, на опыте К. Чуковского обобщайте и т. д.»
В 1957 году вышел сборник рассказов удмуртских писателей 20-х годов «Гудыръян дыръя» («В грозу»), где был опубликован рассказ Ашальчи Оки «Орок», написанный ещё в 1928 году. Видимо, А. Клабуков прислал автору экземпляр книги. В письме от 5 апреля 1957 года Ашальчи Оки благодарит публикатора за книгу. Рассказ показался ей неплохим, и после краха «Мынам абие» она решила написать новый рассказ. Дальше в письме говорится о примерном содержании рассказа «Кузьым» (в первом варианте «Крем «Молодость»). И пишет автор, что вся дальнейшая судьба писателя Ашальчи Оки будет зависеть от того, понравятся ли её юные герои работникам редакции.
Высылку рассказа она задержала ещё на три дня. Надумала читать его своим пациентам – призывникам и школьникам. Лишь получив их одобрение, окончательно решилась послать в редакцию.
Дальнейшая судьба рассказа неизвестна. Не исключено, что он и не был выслан. Но он сохранился в бумагах автора. Был опубликован вместе с другими рассказами и стихами в книге «Тон юад мынэсьтым» (Ижевск, 1978).
«Творческая весна» давалась Ашальчи Оки очень трудно. Никакой настойчивости насчёт публикаций она не проявила. Да и уверенности ни в своих силах, ни в наступлении свободы у неё всё-таки не было.
Довольно долго тянулось и издание сборника стихов. 16 апреля 1960 года, видимо, я, старший редактор отдела художественной литературы издательства, обратился с письмом к Лине Григорьевне. Письма уже не помню, оно не сохранилось, но судя по ссылке в ответном письме можно понять, что речь шла о переиздании стихов. В коротком письме от 5 июня 1960 года Ашальчи Оки извиняется за долгое молчание. «Дело в том, — объясняет она, — что я собиралась в Ижевск и надеялась повидаться с Вами и, кстати, взять у Клабукова «Сюрес дурын» и пересмотреть стихи (у меня нет текста и я перезабыла их)… А переиздавать необходимости, мне кажется, нет ввиду отсутствия в содержании социальной значимости. – И, может быть, самое главное для неё было в следующих словах: — В случае переиздания издательство могут упрекнуть, что оно выпускает бесполезную продукцию. Да и я напомнила бы курицу, которая снесла весной единственное яичко (и то неполноценное, без скорлупы) и носится всю жизнь с этим яйцом».
Здесь ещё сказано мягко: могут упрекнуть. Так она предупреждает молодого редактора.
Между тем издательство задумало выпустить книгу воспоминаний старейших деятелей Удмуртии. Предложение написать свои воспоминания было отправлено И Лине Григорьевне. Но, поскольку она не отвечала, и надежды, что сама напишет, не было, к делу подключили старейшего журналиста «Удмуртской правды» Н. А. Гребенщикову.
На предложение издательства Л. Г. Векшина ответила 12 апреля 1966 года: «Давным-давно получила от издательства «Удмуртия» предложение принять участие в книге воспоминаний… Книга для молодёжи. А ежели я напишу воспоминания, молодёжь только вычитает, как не надо работать. Чем дольше живу на свете, тем больше убеждаюсь, как мало сделала. Стыдно лезть со своими воспоминаниями в книгу, где напишут о себе лучшие люди республики. Заслуг у меня особых нет. Врач я самый рядовой. В удмуртской литературе я участвовала только в дни молодости и то немного.
Вероятно, я бы этого письма не написала, отмолчалась бы по удмуртской привычке. Но грозится приехать Гребенщикова… Пусть не ездит. Никаких очерков  обо мне писать не будем».
Гребенщикова всё же съездила. И беседа у них получилась очень даже тёплая. Да она и сама в молодости писала стихи. Знала Ашальчи с 20-х годов. И с тех времён хранила изъятую из обращения книгу стихов на русском языке «О чём поёт вотячка…». Очерк Гребенщиковой был напечатан в сборнике «Твои земляки».
Хоть и очень медленно, но дело с изданием стихов двигалось. Составителем стал П. К. Поздеев. Он собрал все стихи и рассказы, опубликованные в 20-е годы. Экзепляр рукописи с предисловием составителя был послан Ашальчи Оки для ознакомления и одобрения.
Автор хранила молчание. На телефонные звонки отвечала неохотно и отрицательно: не надо печатать. Но после согласований в партийных органах часть стихов была отправлена всё-таки в набор. Получив из типографии корректуру, вновь послали автору.
Лишь после смерти Ашальчи Оки И. И. Карачев передал мне как председателю комиссии по литературному наследию все сохранившиеся рукописи, перепеску.
И в обыкновенной школьной тетради я нашёл несколько неотправленных писем. Письмо на имя П. К. Поздеева датировано 22 февраля 1968 года : «Много времени прошло уже с тех пор, как уехал от нас Пётр Н. Кубашев и оставил у меня по моей просьбе стихи Ашальчи Оки и Ваше предисловие к ним. А я всё ещё не могу прийти в себя от встречи с этими произведениями. Я и сон, и аппетит потеряла, и курить стала много, потому что душа горит и корчится, как береста на огне.
Ох, как тошно мне при мысли, что молодёжь будет читать мои литературные упражнения! Из 36 стихов, которые Вы или кому Вы поручили, раскопали, 16-17 никуда не годятся… А рассказишков штуки 4.
Думала про себя: напишу ещё несколько таких рассказиков мелких о маленьких детях. Я очень хорошо помню своё раннее детство и писала бы больше по своим воспоминаниям. Таким образом выйдет небольшая книжка.
И вдруг два дня назад по телефону познакомилась с завлитотделом издательства Дзюиной Кл. Н. Она говорит, что издать решили только стихи. Ну, ладно! Больше 20 стихов я не дам…»
Так вот, во всех письмах выпирает двойственность отношений к изданию своих произведений. И хочется, чтобы всё-таки издали, но автора очень сковывает стеснительность удмуртки, о которой она так пронзительно написала в стихотворении «Возьытлык» («Стеснительность»). Да не только. Она всё ещё не может преодолеть боязни 30-х годов. Как бы не стать ей виной мучений доброжелателей, тех, кто из лучших побуждений хочет переиздать стихи. Эту же мысль вижу в авторском взгляде на стихотворение «Лулы мынам» («Душа моя», или в переводе А. Смольникова «Хотя мотылёк…»). В том же письме мы читаем: «Вот стихотворение (здесь автор полностью переписывает стихотворение на удмуртском языке, а мы приведём ещё и на русском, в переводе А. Смольникова):

Лулы мынам
Возь выл бубли ке но –
Марлы меда
Бурдыз сӧсырмылэм?
Сюлмы мынам
Чебер кырезь ке но –
Марлы меда
Сиез тӥяськылэм?
Мылкыд мынам
Чебер кырезь ке но –
Марлы меда
Жильы борды со думылэм?

Хоть мотылёк
Моя душа, —
Зачем её
Поранены крыла?
Хоть сердце
Мелодично, точно крезь, —
Зачем его
Оборвана струна?
Хотя мечта
Как золота струя,-
Зачем цепями
Скована она?

Давным-давно я забыла это стихотворение. А вновь ознакомилась с ним из выбранных Вами или кем-то другим доброжелателем, и оно мне понравилось. Ей-ей, по-моему, оно поэтично! Но боже мой, как же оно написалось? Ведь в то время мы, три учительницы-удмуртки: Андреева Ольга, Федорова Анна и я, учились на рабфаке и чувствовали себя, как восторженные телята на майском лугу». Так пишет автор в 1968 году. Но ведь стихотворение и не напоминает чувств «восторженных телят». Конечно же, не этим чувством привлёк пожилую Ашальчи «Лулы мынам…» Стихотворение лишний раз, может быть, и очень больно напомнило автору весь жизненный путь её: «Хотя мечта, как золота струя, — зачем цепями скована она?» Вот от этой скованности до конца жизни не смогла освободиться Ашальчи Оки.
Куцый сборник «Мон тодам ваисько» в 1968 году всё-таки вышел. Но с опозданием. Семидесятилетие Л. Г. Векшина отметила без книги.
Уже после юбилея, в апреле 1968 года, Лина Григорьевна написала Г. Д. Красильникову: «После юбилея еле-еле похмелье прошло уже. Теперь посылаю тебе нечто вроде отчёта. Друг мой русский Иван (т.е. муж И. И. Карачев. – А. Е.) всю голову мою изрешетил уже: почему, мол, Геннадия не пригласила на юбилей… Он, мол, Геннадий – и был главным заводилой. А я говорю ему: «Неужели я этого не знаю? Я бы с радостью пригласила Зину и Машу (З. С. Красильникову и М. Г. Кубашеву. – А. Е.). Нам обоим они много хорошего сделали: хорошо лечили. Кроме этого, Зинаида Степановна помогла и трахому ликвидировать. С радостью бы пригласила, доброе бы слово сказала перед медицинской общественностью. Но… не пригласила: мужья занимают высокие посты (Г. Д. Красильников был тогда председателем правления Союза писателей Удмуртии, П. Н. Кубашев – заведующим отделом пропаганды обкома КПСС. – А. Е.), имя Геннадия слишком известно уже в народе, глубоко в сердца уже запало. Если бы такие люди приехали на мой праздник, завели бы речь о писательском деле. Что бы подумали тогда люди?.. Кроме того, в меня вселился, кажется, уже и Беликов, который говорил «кабы чего не вышло»… Кто знает, меня поднимете, и вас будут ругать». Вот здесь, в этих последних словах и заключена правда, которая оставалась невысказанной в других письмах.
Сборник стихов 1968 года, хоть и куцый, хоть и после юбилея автора, вышел в довольно приличном оформлении: в тканевом твёрдом переплёте, с суперобложкой. На клапане суперобложки – фотопортрет молодой поэтессы, а перед титульным листом, вклейкой – её портрет в пожилом возрасте.
И у этого портрета – своя история.
В 1965 году летом мы с А. Н. Клабуковым ездили на встречу с читателями в Алнашский район. Клабукову очень хотелось встретиться с Ашальчи Оки. И вот мы зашли в дом деревенского типа. Нас встретила пожилая статная женщина. Она в доме оказалась одна. Муж, И. И. Карачев, — в отъезде по своим агрономическим делам.
Поскольку мы зашли без предупреждения, Ашальчи Оки несколько растерялась. Но чувствовалось, что она и обрадована. Клабукова узнала сразу. А я… У меня эта встреча была первая и последняя. К сожалению.
В молодости я увлекался фотографией. И в эту поездку взял маленький аппарат – «Смену» первого выпуска. И когда Ашальчи Оки и Клабуков сидели за столом и увлечённо беседовали, я начал кружиться вокруг них и щёлкать затвором. Увидев это, хозяйка проявила недовольство, она не хотела, чтобы снимали. Но я проявил некоторую долю нахальства. Заявил, что портрет нужен для истории. Клабуков меня поддержал. А когда мы стали уходить, Лина Григорьевна осталась дома и стала смотреть нам вслед в окно. Во дворе дома я снова сфотографировал её в окне.
Конечно, не все снимки получились, но неожиданно один получил большое распространение. Это снимок, где она сидит, опершись головой на левую руку, а правая – под левой. Сидит и внимательно слушает.
Сначала два снимка я опубликовал в газете «Советской Удмуртия». Затем – вклейкой к её сборнику «Мон тодам ваисько». В 1975 году этот же снимок был напечатан в венгерской книге «Медвеинек» — сборнике произведений писателей финно-угорских народов. Этот же снимок помещён и на обложке книги стихов «Тон юад мынэсьтым («Ты спросил у меня»), вышедшем в 1978 году. И этот же снимок послужил основой композиции живописного портрета Ашальчи, выполненного С. Н. Виноградовым. И он же, но в сильно увеличенном виде висел на первом этаже Дома печати на Воткинском шоссе на персональной выставке профессионального редакционного фотографа. Затем три отпечатка с этого же снимка я встретил в редакции журнала. Но на оборотах снимков стояли имена трёх разных редакционных фотографов. Снимок, видно, понравился, и, сделав репродукции, эти профессионалы решили присвоить и авторство снимка.
Судьба талантливого поэта и врача была, как видим, очень сложной во всех проявлениях.
Конечно, вынужденно отказавшись от литературного творчества, считая себя отверженной, Ашальчи Оки не переставала интересоваться удмуртской литературой. Она радовалась успехам Геннадия Красильникова, Германа Ходырева. Хоть и писала она, что перестала читать удмуртскую литературу, но это не совсем подтверждается фактами. Особенно в 50-70-е годы.
Очередным самым радостным событием для себя она сочла начало выхода после длительного перерыва с 1941 по 1967 год удмуртской детской газеты «Дась лу!» («Будь готов!»). 25 февраля 1968 года Ашальчи пишет поэту Герману Ходыреву, сотруднику редакции: «Рождение газеты «Дась лу!» было очень радостным событием для меня. Хотела тут же написать несколько добрых слов, но не написала – постеснялась. Подумала, что вы, ребята, ещё осудите: что, мол, ещё такая старушка пишет. Завидую нынешним школьникам: на нашем языке для них и газета выходит. Через эту газету сколько вырастет поэтов, писателей».
А на следующий день – уже письмо на имя редакции: «Вчера вечером подумала и решила, что нехорошо первое письмо посылать без подарка. Что-нибудь надо вложить «на память».
Теперь уже у ребёнка, «Дась лу!», настала такая пора, когда начинает течь слюна. Грудь не должна мокнуть. Вот этот подарочек мой и приспособьте, чтобы не растекалась слюна. Девушки, наверно, есть в редакции. Пусть обрежут под стать шее ребёнка, а сзади пусть пришьют пуговицу или шнурки».
Так поэт говорит о своём маленьком рассказике «Боко» («Страшилище»). И тут же: «Конечно, «Боко» вашим читателям не понравится. Неинтересным покажется. Написано ведь для взрослых о маленьких». («Дрожжи», которые кинул А. Клабуков, когда предлагал стать удмуртским Чукошей?)
О подарке «Дась лу!» говорится и в письме Г. Красильникову: «Как я обрадовалась выходу «Дась лу!» В этом году это было самой главной вестью, согревшей моё сердце. Очень хотела поздравить, высказать свои пожелания – ничего не написала. Сказала себе: «Молчи, бабушка».
На юбилей Советской Армии сотрудники «Дась лу!» нам с Иваном Ивановичем прислали поздравление, очень согревающее наши сердца. И ответное письмо написала им. Милой «Дась лу!» тогда же и маленький подарочек приготовила… Написала и… спрятала в комод: «Молчи, бабушка!..»
Она всю жизнь заставляла себя молчать. И всю жизнь страшилась, как бы кто не пострадал, публикуя её, – даже когда уже можно было не бояться.
Мы знаем в истории много людей, которые сочетали счастливо разные профессии. А. П. Чехов был и врач, и писатель. В том же письме, где критиковал рассказ «Мынам абие», А. Н. Клабуков писал Ашальчи Оки: «Когда я старался Вас разбудить для участия на творческой ниве, совсем не предполагал, что вопрос встанет альтернативно: или – или.  Надо: и – и, совмещать в себе и врача, и писателя. В наших национальных условиях профессиональных писателей почти нет…все в штате. И пишем мы все только из любви к искусству».
Лина Григорьевна не приняла это «и — и», осталась при своём «или — или». Как мы уже подчёркивали, выбор был вынужденным.
Такова была судьба первой удмуртской поэтессы. Что было бы, если?.. Не знаю. Ашальчи Оки на свете прожила только одну жизнь. Такую, какую прожила. Не берусь я искать виноватых в этой трудной судьбе. Но мы должны ценить по достоинству то, что Ашальчи Оки сделала в нелёгкой жизни.
Да, она написала совсем немного. Нам известно всего тридцать семь стихотворений. Но каких! Да, она свернула на другой путь, растворила себя в повседневном подвиге врача. Сколько людей, благодаря её стараниям, сохранили или восстановили зрение! Скольким солдатам она спасла жизнь на той жестокой войне!
Такова жизнь. Подвиг врача, наверное, забудут. А лирика её бессмертна. Вырастут новые и новые поколения. Её стихи они будут открывать для себя вновь и вновь. Эти звонкие и столь душевно глубокие стихи. Не забудется, благодаря им, и имя Ашальчи Оки.

 Алексей Ермолаев «Чыртывесь» («Ожерелье») сборникысь

08.07.2017Inzhelka Оставить комментарий

В литературной традиции, где доминируют представители сильного пола (каковым является также удмуртская литература), отражается ситуация, в которой мужчина наделяется свойствами, индуцирующими «Я». Проявляется это часто в представлении мужчины как активного персонажа, в описаниях его интеллектуального, мыслительного процессов и внутреннего мира. При таком внутреннем описании мужчина предстаёт в качестве субъекта. Женщина в большей степени перед нами, как та, другая, и наделяется внешними признаками. Она получает контрастные свойства: пассивность чувств – в противоположность душе. Таким образом, первый «Я» становится творцом значения, а тот другой, — носителем значения, знаком.
Всё это приняв за исходный пункт, представляется важным исследовать, какова лирическая героиня Ашальчи Оки, каким предстаёт в её стихах женское «Я» по отношению к мужчине, который становится тем, другим? Что ценит и воспевает лирическая героиня в том, другом, каков идеал возлюбленного поэтессы, какие поэтические образы доминируют в стихах? Отсюда вытекает другой аспект исследования: в какой степени учитывают переводчики своеобразие субъектно-объектной организации стихотворений Ашальчи Оки?
Как не раз уже отмечалось в исследованиях, устами Ашальчи Оки заговорила женщина-удмуртка, из объекта поэтического чувства женщина  в её поэзии стала лирической героиней. Характерными её чертами являются пассивность, скромность, застенчивость, терпимость. Лирическая героиня покорна своей судьбе, несмела, социально безынициативна, успокаивает себя будущим, не предпринимая для своего будущего активных действий. Вспомним характерные строки:

Кема меда озьы улом.
Кулон эзельме возьмаса?
Кема меда тазьы курадӟом,
Вордскем нуналме каргаса?
«Юись дорын», 1918

Тон гинэ, куанере,
Чик ӧд изьы уез:
Эзельдэ ӧтьыса,
Мед куло шуыса,
Уез уйбыт бӧрдӥд,
Ӝожедлы чидатэк,
Пуны кадь ик вузӥд,
Пуны кадь ик!..
«Пуны кадь ик…», 1924

Но поэзия её от этого не проигрывает, напротив, в этом сила её лирики. Героиня вызывает жалость, сострадание. В данной ситуации её позиция пассивна, но активна позиция читателя, он задаётся вопросом: «Почему же так, неужели ничего невозможно изменить?». На первый взгляд, лирическая героиня Ашальчи Оки как бы не почувствовала происходящих вокруг неё социальных перемен, но это обманчивое восприятие. Она лишь внешне неактивна – в своих действиях, а в её душе происходят глубокие, противоречивые перемены. Она размышляет о своей судьбе, может быть, женщине изначально значимее разобраться  в самой себе, прислушаться к внутреннему голосу.
В любовной лирике Ашальчи Оки, на первый взгляд, в центре стоит образ самой героини, её чувства и переживания, но читателю не менее интересен образ возлюбленного. Не раз возникает вопрос почему «он» не отвечает, не отзывается теми же пылкими чувствами на любовь героини? Центр тяжести незаметно перемещается на образ любимого.

Со понна огпол адӟи мон
Туж чебер эктэмъёстэ,
Юмшаку огпол кылӥ мон
Туж шулдыр кырӟамъёстэ.

……………………………

Мар амал бен шедьтыса,
Вунэтом на мон тонэ?..
«Одӥг пол но…», 1925

Кытысь тон? Кин-о тон?
Нимыд кызьы тынад?
Нимтулдэ тодытэк,
Ас сюлмам кемалась
«Возь вылысь льӧль сяська»,-
Мон тыныд ним понӥ!
«Шунды кадь ик чебер…», 1925

Каков же идеал возлюбленного поэтессы, какие поэтические тропы доминируют в обрисовке любимого?
Каждая историческая эпоха создаёт свой идеал красоты современного человека. Идеал красоты каждой эпохи всегда диктуется интересами политически господствующих или по крайней мере задающих тон классов. К сожалению, эволюцию идеала мужской и женской красоты в удмуртском искусстве и народной поэзии довольно сложно проследить к началу творения Ашальчи Оки ввиду отсутствия традиций письменной удмуртской литературы и поздней фиксации фольклорных текстов.  Ашальчи Оки родилась и творила на рубеже веков. Революционная эпоха разбудила её. Но не успела «революционизировать» глубинные струны души удмуртки-поэтессы. Она выразила в стихах народные идеалы удмуртов о физической и духовной красоте. Представления о мужской и женской красоте каждого народа одновременно общечеловечны и национальны, исторически изменчивы и авторски индивидуальны. В этом можно убедиться, сопоставив оригиналы и переводы стихотворений Ашальчи Оки, рассмотрев её поэзию в контексте удмуртской культуры.
Звучат известные поэтические строки Ашальчи Оки «Нюлэскы ветлыкум…», принадлежащие ей, и не столько ей, а воспринимаемые удмуртами как задушевная, глубоко лиричная народная песня.  Чей образ возникает в воображении слушателя: девушки или юноши, любимого или любимой? В читательской восприятии удмуртов (в этой среде стихотворение бытует в песенном дополненном пятистрофном варианте) лирический герой ассоциируется с юношей, воспевающим свою любимую девушку. Проведённый мною мини-опрос (были опрошены учителя-удмуртоведы, студенты факультета удмуртской филологии, односельчане) подтверждают аналогичное прочтение. Своё восприятие они аргументируют следующими доводами: лирический герой вспоминает черты, присущие девушке: «сьӧд сутэр синъёстэ – льӧль сяська бамъёстэ – тюрагай куарадэ – веськырес мугордэ». Да, на первый взгляд, они правы. На это дают право и дополненные последние строфы песни, в которых в качестве объекта воспоминания выступают образы «согъяськись» и «ву вайись», однозначно ассоциирующиеся с образом девушки. Любопытно заметить, в авторском варианте поводом для воспоминаний служат объекты природного мира : сьӧд сутэр бичакум, льӧль сяська адӟыкум, тюрагай кылыкум, а не объекты, производящие действие: согъяськисез адӟыкум, ву вайисез адӟыкум.
Редко кто из опрошенных знает, какие именно из пяти строф принадлежат Ашальчи Оки. Обратимся к первоисточнику и перечитаем. Чей образ воссоздан – любимого или любимой? Кто является лирическим героем: он или она? И правомерна ли постановка такого вопроса? Может показаться, что проблема искусственно надумана. Но опровержением послужат переводы на русский язык поэтических текстов Ашальчи Оки, в которых очень часто выражены «его» чувства, а не «её», согласно оригиналу, то есть в переводах женщина становится объектом изображения, а не субъектом.
Первопричиной возникновения такой ситуации, естественно, является отсутствие в удмуртском языке грамматической формы выражения рода, поэтому вполне возможна двузначная интерпретация. Читатели (в данном случае опрошенные) склонны в большей степени соостносить действия героя «возьёсыз турнакум», «бусыын гырыкум», с мужским трудом. Сравнения «сьӧд сутэр синъёстэ», «льӧль сяська бамъёстэ», «тюрагай куарадэ» характеризуют женщину, то есть мир увиден глазами мужчины. Но читатели «опрошенные» в то же время считают, что женщине-поэту естественней воспевать любимого, видеть мир глазами лирической героини. Хотя они допускают, что исключение не составляет воспевание женщиной-поэтом женской красоты. Может быть, стихотворение «Нюлэскы ветлыкум…» отражает чувства женщины, увидевшей саму себя извне, со стороны, изображённой так, как другие видят её. По мнению многих феминистских литературных критиков, видеть себя глазами других – характерная черта женской литературы. Ашальчи Оки в данном стихотворении рисует лирического героя, мужчину, через его представление о женщине (аналогичное прочтение в переводах).
Обратимся к переводам на русский язык стихотворения «Нюлэскы ветлыкум…». В своём переводе к автору максимально близок Кузебай Герд:

Когда в лесах гуляю,
Смородину собираю, —
Смородинки–глаза
Тогда я вспоминаю.

В переводе удмуртского поэта также возможно двоякое восприятие образа лирического героя: девушки или юноши. Ибо нет конкретных грамматических форм выражения рода. Глагольные формы, как и в оригинале, даны в настоящем времени:

Когда гуляю……вспоминаю.
Когда кошу……..вспоминаю.
Когда пашу……..вспоминаю.

Хотя русский язык морфологически маркирует грамматический род, значит, пол, Герд находит нейтральное выражение.
В переводе В. Семакина герой, скрывающийся за местоимением «я», находит выражение в лице мужского рода:

Брал смородину я
У лесного ручья.
Вспомнил очи твои –
Где ты, радость моя?

А. Смольников изображает переживания лирической героини. Хотя глаголы переданы в настоящем времени, обращение «дружок» во второй строфе является знаком пола:

Когда луг я кошу,
Вижу алый цветок –
Алый цвет твоих щёк
Вспоминаю, дружок.

Аналогичная ситуация в переводных вариантах стихотворений «Шунды кадь ик чебер…», «Кин-о тон?..». Я умышленно опускаю соотношение художественного уровня переводов во всех деталях. Адекватность перевода рассматриваю с точки зрения субъектно-объектной организации стиха, выражения идеала мужской и женской красоты и форм их поэтического выражения. Вопрос: почему в переводах поэтов неудмуртской национальности и, можем предположить, незнакомых с удмуртской культурой, народной поэзией (Т. Таранова, А. Смольников, С. Олендер, В. Семакин), объектом изображения выступает женщина?

Кин-о тон?
Дӥсянэд Дарали,
Тон ачид кенӟали –
Кенӟали кадь ачид чупали.
«Кин-о тон?..», 1925

Кто же ты?..
Твой наряд из парчи,
Ты как ящерка вся,
Ты как ящерка гибкая вся.
(Перевод А. Смольникова.)

Кто ты?
Одежда твоя из парчи,
сама ты как ящерка,
ящерка гибкая.

…………………………

Как звёзды глаза!
Я влюбился в тебя
и весь утонул
в твоих звёздах!   (Перевод Т. Тарановой.)

Нимтулдэ тодытэк,
Ас сюлмам кемалась
«Возь вылысь льӧль сяська», —
Мон тыныд ним понӥ.
«Шунды кадь ик чебер…», 1925

Пусть назвать не желала
Ты себя… Но тайком
Назову тебя алым
Я, как в сказке, цветком.
(Перевод С. Олендера.)

Следует заметить, из всех переводчиков лишь Кузебай Герд максимально близок к оригиналам. В чём кроется причина? Разница в переводе обусловлена эпохой? Временем перевода? Или же спецификой представлений о женской и мужской красоте у разных народов? Проследим названные версии.
Анализируемые стихотворения («Кин-о тон?..», «Шунды кадь ик чебер…», «Нюлэскы ветлыкум…», «Гажан муртлы…») созданы поэтессой в годы учёбы в Казанском университете (1923-1925 гг.).  В переводе Кузебая Герда они изданы в 1928 году. Примерно полстолетия спустя стихи зазвучали в переводе С. Олендера, А. Смольникова, В. Семакина и Т. Тарановой. Для истории срок небольшой, поэтому фактор времени (от написания до перевода) принципиального значения не имеет, хотя может внести незначительные нюансы. Время трагических событий, духовных и душевных переломов, период переоценки системы ценностей большее влияние оказали на переводчиков, поэтов советского времени, нежели на поэтическую систему Ашальчи Оки.
И главная причина неадекватности переводов, как нам кажется, в принадлежности поэтов-переводчиков к другой культуре и незнание языка оригинала. Вне контекста всей поэтической системы Ашальчи Оки, наверное, возможно двоякое восприятие лирического героя названных стихотворений. К примеру, в «Шунды кадь ик чебер…» девушка – лирическая героиня – воспевает своего любимого:

Нимтулдэ тодытэк,
Ас сюлмам кемалась
«Возь вылысь льӧль сяська», —
Мон тыныд ним понӥ.
Да, Кузебай Герд именно так и перевёл:
Ах, не знаю я имя твоё!
Но давно в своём сердце, тоскуя, любя, —
«Ты – цветок, что цветёт на прекрасных лугах», —
Так давно назвала я тебя!

Для современного читателя кажется непривычным сравнение юноши, мужчины, любимого эпитетами «возь вылысь льӧль сяська», «шунды кадь ик чебер котырес бамъёсыд». Поэтому образ, воссозданный в стихотворении, в их восприятии ассоциируется с девушкой, т. е. мужчина – лирический герой вспоминает свою возлюбленную. Так звучат эти строки и в переводе С. Олендера:

Ты бела, круглолица,
Всех милее, стройней,
Свет весенний струится
Из девичих очей.

………………………….

Пусть назвать не желала
Ты себя… Но тайком
Назову тебя алым
Я, как в сказке, цветком.

Если обратиться к народной поэзии, с цветком сравнивают и девушку, и юношу:

Милям гинэ агаймы вын кадь-а ма со?
Возь вылэ но потылэм италмас сяська кадь.
Наш брат да разве похож да брата?
(Он) как на лугу да взошедший италмас.

Милям но апайёс, мар апайёс?
Возь вылэ потылэм италмас кадесь ик вылӥллям.
Наши сёстры да что за да сёстры?
(Они) как на лугу да взошедшие италмасы оказались.
«Милям но мемиос»
(«Наши да матери». Подстрочный перевод)

Чупчи тупалан мар сяська?
Ваньзэ сяська кожам вал:
Чебер нылъёс вылӥллям.
«Чупчи тупалан».

За рекой Чупчи да что за да цветы?
Думал (я) что всё это да цветы:
Красивые девушки оказались за рекой Чупчи.
(Подстрочный перевод)

Таким образом, необходим контекстуальный анализ поэтических текстов Ашальчи Оки на уровне микротекста и макротекста. Анализ любовной лирики поэтессы в контексте народной культуры раскрывает новые грани её поэтической системы, позволяет выявить национально-стилевое своеобразие авторского поэтического языка, ещё раз подтверждает народность её поэзии.
Критерии оценки красоты мужчины и женщины в удмуртской национальной эстетике не сводятся к внешней красоте. Красота приравнивается к молодости, молодость и красота почти синонимичные понятия. Поэтому в народных песнях распространён мотив об уходящей молодости и необратимости времени.

Гужем куазьлэн чеберез
Турлы чачалэн даурез.
Ныллэн чеберез куддыръя
Йыраз такъяез вань дыръя.
«Тӧдьы Кам дурад тӧдьы кызьпуэд»

Такъя – символ девичьей красы, основной критерий оценки женской красоты. Или другой вариант этой песни:

Та нылмуртлэн шулдырез
Йыраз чалма понон ӵоже.
Та пиослэн шулдырез
Азвесь часъёс шуккытозь.
«Та коркалэн шулдырез»

«Чалма понон» — замужество девушки, «азвесь часъёс шуккытозь» — рекрутство парней – символы уходящей молодости. По нашим наблюдениям, в удмуртской народной поэзии нет чётко дифференцированных поэтических средств выражения только мужской и только женской красоты. Красива молодость:

Вож бадяр кадь вож мугор
Та пинал калыклэн.
Со малы-о пересьмоз?
Арлыдэзлы чидатэк.

Яблок кадь ик бамъёсыз
Та пинал йыръёслэн.
Со малы-о ӟаректоз?
Малпаськонлы чидатэк.
«Вож-вож ӝужалоз»

«Нунал кузь – даур вакчи (день длинен – да век человеческий короток)», — гласит удмуртская пословица.
В народном сознании всё же существуют определённые стереотипы выражения мужской и женской красоты. Проведённый мною мини-опрос показал, что в первую очередь мужская красота ассоциируется с сравнениями «бадяр кадь», «ӧрӟи кадь», этим сравнительный ряд исчерпывается. Самым характерным произведением, воспевающим женскую красоту, считают удмуртскую народную песню «Лымы тӧдьы», мужскую – «Вож бадяр, ой, кадь ик». Но вторую песню опрошенные воспроизвести не могут, т. е. она не очень распространённая. После её прочтения опрошенные затрудняются однозначно ответить, чья красота воспета – мужская или женская. Семантика сравнений здесь (вож бадяр, ой, кадь ик – вож мугоры; пужым вай кадь ик – суйёсы; горд намер кадь ик – горд бамъёсы; сьӧд сутэр кадь ик – сьӧд синъёсы; ӵуж мертчан кадь ик – ӵуж йырсиё, чипчирган кадь ик — куарае) допускает свободную интерпретацию. Этот ряд исполнитель может свободно варьировать, зная схему одной строфы. И у каждого поющего свои ассоциации и образы, каждый поёт о себе и обо всех (бамъёсы, синъёсы). Для поющего важна не столько физическая красота героя и словесные формы её выражения, а сколько мысль об ушедшей молодости, о невечности красоты:

Та вож-вож турынъёс
Уз куасьме но кожам вал.
Вож турынъёс куасьмизы.
Мынам мугор пересьмиз.

Казалось бы, идеалы мужской и женской красоты более чётко должны выражаться в свадебных напевах рода невесты и жениха. Чаще всего красота невесты и жениха находит образное выражение в мотивах величания и мотивах констатации свадьбы (в иносказании):

Милям гинэ агаймы вын кадь-а ма со?
Возь вылэ но потылэм италмас сяська кадь.
Нуоно но кенъёсмы кен кадь-а ма со?
Ӝӧк сьӧры но пуктылэм подъяч ныл кадь.

Наш да старший брат разве похож на брата?
Он, словно италмас, выросший на лугу.
Увозимая нами невеста разве похожа на невесту?
Она, словно дочка писаря, сидящая за столом.

Поръялоз-поръялоз чибориё душесэд,
Басьтоз ведь, басьтоз ведь гажано но чипудэс.
Залетает-закружит пёстрый ястреб,
Схватит ведь, унесёт вашего любимого птенчика.

Но при анализе таких произведений заметна незначительная разница в выразительно-изобразительных средствах, характеризующих красоту невесты и жениха. Своеобразными сравнениями при восхвалении жениха являются «чарс вал кадь – резвые кони словно», «кыз йылъёсысь кыз йылъёсы четчась коньы кадь – с ёлки на ёлку прыгающий бельчонок словно».
Коми исследователи И. Ильина и О. Уляшева замечают: «В фольклорных представлениях о красоте, метафорически связанной с образами солнца, луны, звёзд наряду с эпитетами, характеризующими красоту человека вообще, существуют те, которые относятся только к мужским или только к женским образам. Так, в свадебном обряде абсолютная красота невесты соотносится с золотым солнцем, а хрупкость и недолговечность красоты земной подчёркивается образами цветущей жёлтыми, розовыми, красными, белыми цветами, вечно изменяющейся природы. Образ жениха в начале свадебного обряда противостоит абсолютной абсолютной небесной красоте невесты, но в нём присутствует грозная и мощная красота стихий, связанных с мужским началом: синей молнии, чёрной тучи, северного ветра». Далее авторы отмечают, что в свадебных причитаниях красота часто персонифицируется в образе птицы, олицетворяющей взлёт чувств, свободное парение души. При этом жених и его род связываются с хищной птицей-коршуном, ястребом, вороном – чем подчёркивается их активное начало. Женские образы – невеста, мать, подруги – вызывают представление о птицах, которые символизируют материнство, домовитость, беззащитность, нежность, красоту: лебедь, утка, жаворонок, рябчик. Таким образом, можно констатировать, что в удмуртских и коми свадебных песнях в выражении красоты жениха и невесты есть общее и особенное. Но в коми песнях, вероятно, женская и мужская красота выражается более специфичными, отличительными художественными тропами. Столь пространные цитаты из народных песен являются подтверждением того, что для Ашальчи Оки народная философия, народная эстетика были также естественны, как журчание родника, как шелест золотистого овса. Социокультурный опыт Ашальчи Оки (годы учёбы в Карлыгане и Казани, время работы в школе, чтение русской классики) не оказали столь существенного влияния на мировосприятие женщины-поэта. Поэтика стихотворений Ашальчи Оки, образы, выражающие красоту возлюбленного, очень близки к народной песне.
Но, как свидетельствуют переводы отдельных стихотворений Ашальчи Оки, в литературе довлела и довлеет мужская система ценностей, мужская парадигма мышления. Переводчики, за исключением Кузебая Герда, представляют в своих работах мужчину как активного персонажа, женщина наделяется внешними признаками.
И в заключение хочется чуть по-иному прочесть стихотворение Ашальчи Оки «Та пинал дауре». Ключом к новому прочтению стали выводы Николая Недоброго, сказанные по поводу поэзии Анны Ахматовой, что ахматовские стихи о несчастной любви можно понимать как способ создания источника и вдохновения для своего творчества, как выражение желания женщины так преобразовать поэтику мужской культуры, чтобы суметь создать для женщин соответствующий символ – «идеал вечномужественности».

Та пинал дауре, та мискинь дауре
Одӥгназ ик ортчоз но кошкоз кадь потэ:
Ӟыгыртӥсь но луоз, либатӥсь но луоз –
Одӥгез но уз лу…

Л. П. Фёдорова «Удмурт нылкышно кылбуретлэн тулкымъёсыз» книгаысь критической статья

04.07.201708.07.2017Inzhelka Оставить комментарий

11.06.201711.06.2017Inzhelka Оставить комментарий

Мать иногда рассказывала мне о своей жизни, и по просьбе смотрителя музея Н. М. Фадеевой хочу передать кое-что из её устных воспоминаний. Воспоминания эти отрывочны и не претендуют на полную характеристику поэтессы Ашальчи Оки.
Мама родилась в дружной трудолюбивой крестьянской семье: у неё были два брата и сёстры. Красивая деревня Кузебаево с большими садами и огородами была окружена полями и лугами. Сразу за их огородом протекала речка, где летом паслись гуси и утки. Мать была младшей в семье, и пасти гусей было её первой трудовой обязанностью. Братья и сёстры привлекались к более сложным работам. Поэтому и любимой песней её была «Ойдолэ мыноме шудыны», где рассказывается, как девочки бросили пасти гусей и пошли играть.
Самым приятным развлечением было дежурство у деревенских ворот. В те годы при въезде в каждую удмуртскую деревню стояли деревянные ворота, всегда закрытые. К воротам примыкали заборы, чтобы скот не мог потравить посевы. В летнее время малышня от трёх до восьми лет обычно часами караулила у ворот, и если проезжал состоятельный человек, то требовала выкуп пряниками или конфетами. После получения дани ворота открывались. Остатки ворот на околицах деревень можно было ещё видеть в начале 1940-х годов.
Отец, простой крестьянин, хорошо понимал острую необходимость образования для детей, но смог его дать только младшим: сыну Ивану и ей. Она пошла учиться в Граховскую двухклассную церковно – приходскую школу (примерно 1907 – 1908 годы). Мать в этой школе была единственной девочкой и единственной удмурткой, так как удмуртские дети не могли там учиться ввиду незнания русского языка. Училась она только на «отлично», чем приводила в огромное изумление учителя – священника отца Василия. «Смотрите-ка, вотянка, а соображает лучше вас, оболтусов», — часто говорил он другим ученикам.
После окончания школы старший брат Николай повёз её на телеге в первый дальний путь: она поступила в инородческое училище – интернат в селе Карлыган (ныне Марийская АССР), где учились дети удмуртов, марийцев и бесермян. Училище было организовано по инициативе отца В. И. Ленина – И. Н. Ульянова ещё в конце XIX века. Каких-либо ярких воспоминаний об учёбе в этом училище у неё не осталось, поскольку тогда там была довольно унылая обстановка. Дети, привезённые из деревень, вырванные из привычной домашней обстановки, очень тяжело привыкали к чуждому им казённому быту. Часто болели, пытались сбежать. Все это были дети небогатых родителей. (Состоятельные отцы отвозили своих детей в гимназии). Но главным мучением была учёба на чужом языке, хотя некоторые преподаватели были неплохими. После летних каникул многие в интернат не возвращались. Мама хорошо знала русский язык. Говорила даже без акцента, учёба ей давалась без малейшего напряжения, но по одному она тоже скучала. Нравились ей только сами поездки в училище и обратно, так как путешествие на телеге от родного Кузебаево до Карлыгана длилось несколько дней и в дороге можно было увидеть много интересного.
В 16 лет, после окончания Елабужской епархиальной учительской семинарии, она получила диплом учителя. Несмотря на громкое учительское звание, была тогда она совсем девчонкой. Подъёмные деньги выпускницы истратили на конфеты и… куклы. «Такие красивые были куклы, что мы не удержались».
Учительствовала она последовательно в трёх глухих удмуртских деревнях Уржумского уезда Вятской губернии. В каждой из деревень школа состояла из обычной крестьянской избы. В этой же избе она жила, а спала на полатях. Весь штат школы состоял из неё и уборщицы – истопницы. Мама вела сразу первый и второй классы. Работать было тяжело, так как единственным учебником был русский букварь. Вначале приходилось учить детей и говорить по-русски. Ещё её угнетало, что многие дети болели трахомой, а помочь им она не могла.
Здесь долгими зимними вечерами «от тоски и одиночества на полатях» она начала сочинять свои первые стихи. Стихи эти, естественно, были очень невесёлыми, «пессимистическими», как потом писали критики. К сочинению стихов она тогда относилась как к очень несерьёзному делу: «Никогда не думала, что их будут печатать, а тем более, что их кто-то станет читать. Если бы знала, то старалась бы писать лучше».  Невесёлыми были её стихи и после революции. У матери имелась фотография молодого стройного унтер – офицера в полной военной форме. Это был мамин жених Никита (фамилию его я, к сожалению, забыл). Он учительствовал в соседней удмуртской деревне. В Первую мировую войну служил в армии. После революции работал в Елабужском уездном военкомате. В 1918 году, после взятия Елабуги дутовцами, был ими расстрелян на берегу Камы. Очевидно, этим вызваны строчки из её стихов:

Моё сердце чёрным камнем
Пусть утонет в синей Каме.

Первые её стихи печатались в Казани, и в 1921 году её, как начинающую поэтессу, направили учиться на рабфак литературного отделения Казанского государственного университета. Проучившись несколько дней, она пошла к заведующему рабфаком и попросила перевести её на медицинское отделение: «Удмуртской деревне, в первую очередь, нужны врачи, а не литераторы». Все воспоминания об учёбе в Казани связаны у неё в основном с голодом и холодом. На первом курсе, занимаясь в анатомичке, все медики – рабфаковцы научились курить: «Меньше замечаешь голод и запах от трупов». Жила она в знаменитой «Марусовке» — это была огромная пятиэтажная ночлежка, ярко описанная Максимом Горьким в повести «Мои университеты». По вечерам после занятий студенты главным образом занимались поиском дров. Чтобы ночью не замёрзнуть, мама и её подруга (Борисова) ложились на один матрац, а другим укрывались. Когда в 1948 году она приехала в Казань (я учился в университете в одно время жил в этой же «Марусовке»), то, навестив меня, сказала: «Теперь у вас тепло, по-барски живёте».
Особо неприятным, даже унизительным процессом для неё и подруги была сдача экзаменов. Профессора смотрели на рабфаковцев с нескрываемым высокомерием, а некоторые к тому же были настроены шовинистически: «Из вотяков никогда не получится врача». Гоняли на экзаменах нещадно, задавали заковыристые вопросы, и единственным выходом из этого была только упорная учёба. К тому же, по существующим тогда порядкам, экзамены сдавались на квартире профессора. Когда они в дырявых башмаках и деренских шубейках заходили в роскошную (по тем временам) профессорскую квартиру, то в прихожей их встречал презрительный взгляд горничной, а огромное зеркало отражало их непрезентабельный вид. Провожая их, горничная демонстративно держала в руках половую тряпку. Были они гордые, и это больше всего задевало их. Позднее, по бурному требованию рабфаковцев, сдача экзаменов производилась уже в аудиториях университета.
Наконец наступил момент (их к тому же ещё и обокрали в этой «Марусовке»), когда положение стало невыносимым и не осталось сил на учёбу. Очевидно, на самом деле было очень трудно, потому что потом она ещё прошла лагеря и фронт, но ни одной жалобы на бытовые условия этих периодов жизни я от неё не слушал. Они пошли в канцелярию, чтобы забрать документы и уехать домой в Удмуртию. По дороге услышали объявление, что сейчас в актовом зале будет выступать А. В. Луначарский, нарком просвещения РСФСР. Речь его поразила их. А. В. Луначарский  примерно сказал: «Товарищи рабфаковцы! На вас сейчас смотрит вся Европа. Во всех европейских газетах пишут, что из рабочих и крестьян отсталой России никогда не получить специалистов с высшим образованием. Поэтому, как бы вам ни было трудно, вы обязаны стать специалистами». После такой речи в канцелярию идти было стыдно. Стихи в это время она почти не писала, не хватало сил.
Самым приятным моментом для всех были встречи в удмуртском землячестве. Все учившиеся в Казани студенты – удмурты иногда собирались за чашкой чая, пели студенческие («На Казанке — речке») и удмуртские народные песни. Мать иногда читала свои стихи. Самый энергичный из земляков – рабфаковцев Ваня Горбушин (будущий министр сельского хозяйства Удмуртии) организовал бригаду по добыче дров, что было тогда весьма немаловажным.
Получив диплом врача, мама выехала на работу в село Юкаменское. Сюда же был направлен после окончания Вятского сельскохозяйственного техникума мой отец Иван Иванович Карачёв. Для молодых специалистов в селе был выделен отдельный дом. Здесь они познакомились и поженились. Ни в загс, ни в церковь они не ходили, так как оба были ярыми комсомольцами, а регистрация брака по тогдашней комсомольской этике считалась мещанством. Люди должны доверять друг другу, а не опираться на какую-то бумажонку. Судя по словам родителей, это был самый счастливый период их жизни. Они получили образование, были переполнены желанием трудиться, а будущее казалось безболезненным.
В 1932 году мы переехали в село Алнаши. Алнашский район только что оформился, и тогда было всего три улицы (Ленина, Садовая и Советская). Как-то я спросил родителей, что вас понесло в эти Алнаши, в то время как были приглашения на работу в Нижний Новгород (Горький) и Ижевск. Мать ответила, что Алнашский район был самым трахомным в республике и её место здесь. Отец сказал, что в этом районе самые богатые почвы и можно будет, наконец-то, заняться нормальным проведением севооборотов.
Первый рабочий день в Алнашской больнице у мамы прошёл крайне неудачно. Ей выделили кабинет, было много больных, но весь день она просидела одна. Никто не хотел идти к ней на приём. Все больные стояли в очередях к главврачу Д. А. Вейсбергу и к опытным фельдшерам. И были это не какие-то особенные больные, а обычные крестьянки – удмуртки из села Алнаши и окрестных деревень. Мать была подавлена этим и тихонько спросила у одной из женщин, почему она к ней не идёт. Та ответила: «Ты своя, деревенская, и, значит, в медицине знаешь не больше нашего». Позднее она узнала, что кляузу эту из боязни конкуренции сочинил один из фельдшеров.Дома весь вечер она проревела от злости и обиды. Но она была упрямой и постепенно только упорным трудом добилась признания как врач. Отцу также не сразу удалось здесь добиться утверждения своего агрономического звания.
Маму я дома видел редко: она часто ездила по району, по трахомозаражённым деревням. Летом в некоторые поездки брала меня с собой. Мне тогда было 6-9 лет. К её приезду собирались все люди, больные трахомой. Они выделялись красными воспалёнными веками. Лечение было очень болезненным (выдавливание трахомных зёрен на внутренней стороне век с помощью ляписа) и сопровождалось непрерывным громким детским плачем. Среди детей были и совсем маленькие. Взрослые эту пытку выдерживали молча. Некоторые из больных прятались в сараях и на огородах, убегали в лес. Их вылавливали и под конвоем приводили к матери. Всё это повторялось в следующей деревне.
Мать вскоре организовала курсы трахоматозных медсестёр. На курсах училось и несколько мужчин. И я помню, всё приставал к матери: можно ли их называть медбратьями?
1939 год она провела в Одессе на стажировке в глазной клинике всемирно известного академика Филатова. Эта стажировка дала ей очень много. Академику она понравилась. По её словам, он иногда говорил: «В этой вотянке что-то есть». При отъезде он дал ей задание по лечению роговицы глаза методом пересадки. Через год она должна была приехать в Одессу с отчётом. Но через год началась война.
В военкомат её вызвали на второй день войны. Вернулась радостная и возбуждённая. «Чему ты радуешься?» — спросил мой отец. «Радуюсь, что доверили, а могли и не доверить».
Военные годы вспоминать не любила. Дело в том, что провела войну в военно – полевом госпитале, а это десятки и сотни искалеченных молодых жизней. И если вспоминала, то сугубо профессиональные дела. Часто вспоминала, что начальник и комиссар госпиталя называли её копушей за медлительность при первичной обработке раненых. «Медлительность» её объяснялась тщательной обработкой всех ран, так как она знала, что раненый доберётся до тылового госпиталя только через несколько суток, а в плохо обработанных ранах начнётся нагноение, и до госпиталя он может просто не доехать живым. Вспомнила перед смертью один тревожный для неё момент. Где-то в середине войны, став уже опытным хирургом, она делала операции по своей методике. Начальник госпиталя запретил ей заниматься «самодеятельностью». Она же продолжала это делать, уверенная в своей правоте. Тогда он написал рапорт наверх и предупредил её о последствиях. Для разбора нагрянула комиссия из фронтового госпиталя. «Я сделала операцию при них и доказала им свою правоту». Комиссия уехала, никакого наказания не последовало, впрочем как и поощрения.
Выполнив за годы войны сотни сложных операций, она стала высококвалифицированным военно–полевым хирургом. Войну она закончила в городе Лодзь (Польша). Демобилизовавшись в ноябре 1945 года, она вернулась в село Алнаши. С войны привезла единственный «трофей» — немецкий набор диоптрийных глазных линз.
Её главным делом в послевоенные годы была организация межрайонного трахоматозного диспансера, где она проработала главврачом до самого выхода на пенсию. Часто ездила в Казань, так как для сложных глазных операций требовались особые и очень тонко заточенные инструменты. Промышленность таких инструментов не выпускала. На казанском заводе «Медприбор» она сумела уговорить двух слесарей сделать такие нестандартные инструменты и правильно заточить привезённые ею с собой. Когда я приходил с ней на завод, то удивлялся, с каким вниманием слушали её пожилые опытные слесари. «Это лучшие инструментальщики в Казани. Без хорошего инструмента и хорошего хирурга не будет».
Занятая работой, она забывала о еде и отдыхе. После сложной операции всегда ночевала в больнице. Домашним хозяйством не интересовалась. Заработок часто тратила на книги, медицинские инструменты, лекарства и так далее. От закономерных при таком образе жизни бытовых неурядиц её ограждали, по мере возможности, отец, домработница Зинаида Михайловна Киршина, медсестра Наталья Михайловна Фадеева и другие. На фронте таким ангелом – хранителем для неё была медсестра Тина Калетина, ныне живущая в городе Можге. Она как-то сказала, что у неё уникальное зрение. Была она близорука и видела очень плохо, но вблизи различала мельчайшие предметы. «Вот мне 60 лет, а мои медсёстры молодые, но при операциях я вижу лучше их». Думаю, что такая острота зрения выработалась у неё за многолетнюю практику глазных операций.
Отец тоже пропадал на работе: ездил по району, и дома появлялись они не каждый день. Зато при встречах обычно начинался оживлённый обмен информацией о районных новостях, реже разговоры о политике или литературе. Очень часто были споры. Не всегда совпадали точки зрения.
Как-то отец приехал в одну из деревень и услышал, как одна из местных колхозниц кому-то крикнула: «Муж Векшиной приехал!» Возвратившись домой, долго возмущался: «Я всю жизнь работаю здесь в районе, а меня по фамилии не знают».
Мать внимательно наблюдала за мной и моими приятелями. «Что-то не нравитесь вы мне. Все с высшим образованием, но нет у вас никаких высших идеалов, ну хотя бы тех, которые были у нас. Да и работаете вы без полной отдачи». Она однажды спросила меня: «Ты любишь свою работу?» Я промямлил, что не очень. «Значит, ты несчастный человек. А вот я счастлива, потому что очень люблю свою работу».
Была она прямым человеком, не признавала никаких дипломатий. Одинаково разговаривала и с санитаркой, и с министром здравоохранения. Прямо высказывала и нелицеприятные вещи, по причине чего имела много недоброжелателей, поэтому часто получала ответные удары.
К ней всё время шли люди за советами как за медицинскими, так и просто житейскими. Но вот советы её, как правило, отвергали, потому что были они сурово прямолинейными, неприемлемыми. Но в конечном итоге она почти всегда оказывалась правой. Помню, заходит к нам немолодой мужчина: «Лина Григорьевна, на какой курорт вы мне посоветуете поехать полечиться?» — «Тебе курорт не нужен, а просто брось пить. Иначе через год-два умрёшь». Мужчина ушёл не попрощавшись. Я не знаю, ездил ли он на курорт, но пить, ясное дело, не бросил. И вскоре умер.
Забежала к маме её медсестра и сказала, что такой-то человек сделал ей предложение, можно ли его принять. Мать ответила: «Этого человека я хорошо знаю и замуж за него выходить не советую. Ты ещё молодая и красивая, найдёшь более достойного человека». Та убежала в слезах. Через несколько дней была свадьба, но семейной жизни, к сожалению, не получилось. Как-то одна женщина привела свою дочь – десятиклассницу. «Мы с отцом очень хотим, чтобы наша дочь стала врачом, а она отказывается. Уговорите её, пожалуйста». – «Раз не хочет, то уговаривать не надо. Ушла женщина недовольной. Дочь всё-таки заставила поступить в мединститут. Но врач из неё не получился.
В последние годы мать часто спрашивали, почему она не пишет для детей по заданию редакции журнала «Молот». Но она очень внимательно следила за литературой и сравнивала, естественно, свои стихи с другими авторами. «Пишу я явно несовременно, всё у меня какие-то «ахи» да «охи», так уже давно никто не пишет. Мои стихи, конечно, поместят в журнале, раз заказывали. Но посылать их мне стыдно». Стихи эти она выбросила в печку. Она была очень требовательна и к себе во всём. Я всегда вспоминаю эти слова матери, когда встречаю в современных стихах эти «ахи» и «охи». Они, кстати, ещё не вывелись в стихах для детей.
И к критике своих стихов она относилась равнодушно, спокойно. «Да, слабоватые у меня стихи», но весомо болезненно реагировала на замечания, что она плохой врач.
В своё время у неё были широкие литературные связи. Она переписывалась с американской писательницей Лилиан Войнич (автором романа «Овод»). У нас была большая фотография, где Мате Залка снят в окружении удмуртских писателей. Все эти документы были изъяты при обысках в 1935 – 1936 годы.
В первый раз её арестовали в 1933 году. Рассказывать об этом времени она не любила. Потому что была человеком гордым и сильным, а всякий раз вызывал в слушателе, естественно, жалость к ней, а это её коробило. А если вспоминала, то связанные с её профессией. Так в центре внимания их женского исправительного лагеря была уже немолодая политкаторжанка, сидевшая ещё при царе. Каждое утро в любую погоду она делала физзарядку, обливалась холодной водой, а зимой обтиралась снегом. Её примеру последовали несколько женщин: тоже стали обливаться холодной водой и заболели воспалением лёгких. Медпомощь в лагере практически отсутствовала, и матери, почти без лекарств, приходилось их лечить. Однажды вспомнила, как разозлённый её упорным молчанием следователь с досадой произнёс: «У, колхозница!» А в общем-то, за давностью лет всё это её почти не волновало.
Я рассказывал матери о своих путешествиях по морям и океанам, стараясь, по возможности, касаться медицинской тематики. А как-то на борту нашего научно – исследовательского судна «Академик Ширшов» заболел один из членов экипажа (тяжёлая форма аппендицита). Мы зашли в порт Сидней (Австралия) и сдали его в местную больницу. Ему сделали операцию и через пять дней вернули на судно. Медпомощь там платная (как и почти везде за рубежом), и нам предъявили счёт за операцию. В счёте были подробно перечислены все расходы: операция, лекарства, постельное бельё, питание и точное количество часов, которое медперсонал (врачи, медсёстры, няни) затратили на больного. Общая сумма расходов составила почти 900 австралийских долларов, что в переводе на нашу валюту означает примерно 900 рублей золотом. Да, вот так у них стоит одна операция средней сложности. Соответственно и врачи живут весьма недурно, у одного из них мы были в гостях: двухэтажная вилла с садом, бассейном, площадкой для игр, гаражом под виллой и так далее. Всё это нажито за счёт больных. «Результат частной практики, — сказал хозяин. – У нас болеть не рекомендуется». Об этом я рассказал матери. «За жизнь ты сделала тысячи операций, и если бы жила в Австралии, то гребла бы доллары лопатой». Я думал, что удивлю маму, но не удивил.
Оказывается, она бывала в роли частного врача осенью 1945 года в Лодзи. Когда закончились бои и в госпиталь перестали поступать раненые, то ввиду нехватки своих врачей, наиболее опытных врачей отправили лечить польское население.При этом предупредили, что платить врачам будут сами больные, как там было тогда принято. Матери выделили кабинет в местной поликлинике и медсестру – польку. С утра она начала приём больных. После окончания приёма каждый больной клал маме на стол деньги. Это были простые небогатые люди, разорённые войной и немецкой оккупацией. Мама видела, что кладут они свои последние гроши и злотые (польские деньги). Смотреть на это было невыносимо: она отталкивала деньги и заставляла забирать их назад. Тогда они отдавали деньги медсестре. Та их спокойно принимала и после приёма пыталась отдать матери. Через день или два мама с этой работы ушла: наживаться на чужом горе она не могла. Нужно ещё добавить, что её коллеги по госпиталю, не страдавшие щепетильностью, кое-что там заработали.
С моими воспоминаниями, возможно, кое-кто не согласится: её помнят многие. Но она осталась в моей памяти именно такой.
Пользуясь случаем, хочу выразить свою искреннюю признательность всем, кто заботится о сохранении памяти моей матери – трудолюбивого и доброго человека.

Валерий Карачёв
28/11/1988 г.

11.06.201704.07.2017Inzhelka Оставить комментарий

Ӝужыт но ӝужыт гурезь йылтӥд
Ашальчи кабан кин сюрем? –
кутске лымшор удмуртъёслэн одӥгез вакчи кырӟанзы.
Ашальчи…
Мар шуэм со?

Шепо, ческыт зыно кыр турын. Озьы валэкто та кылэз Бернат Мункачи но Т. К. Борисов 1896 но 1929 аръёсы поттэм словарьёсазы. Ӟуч кылын сое зубровка, зубровка душистая шуо.
Ашальчи – чебер кыл. Сое вераськод ке, син азе соку ик пуксе удмурт шаерлэн тусыз: пӧртэм сяськаосын пужыятэм возьёс, тылобурдо куараосын тырмем арамаос, воринъяськыса кошкись шуръёс, ӵуж буртчин кадь тулкымъяськись ю бусы, гуртъёс, шундыё нуналъёс но толэзё уйёс…
Чеберезлы луыса ик, ашальчи кылэз аслыз литературной ним кариз, дыр, удмурт нылкышноос пӧлысь нырысетӥез кылбурчи Лина Григорьевна Векшина. Пичиысен ик уго со чеберез валаса будӥз. Пичиысен ик яратӥз удмурт калык кырӟанъёсты. Аслэсьтыз но яратоно калыкезлэсь улонзэс чебер карыны тыршыса, калык кырӟанъёсъя но А. Пушкинлэн, Г. Гейнелэн но мукет дано кылбурчиослэн гожъямъёссыя ачиз гожъяны кутскиз. Вылаз ик семьяязы кылбур гожъясьсы вал ини. Со вал поэтессалэн агаез – Иван. Ассэ но Айво Иви шуыса нимаз. Лыдӟисьёслы со «Анае гурзэ эстэм, дыр, но» кырӟанэныз тодмо луыса кылиз.
Октябрь революция бере нырысь толэзьёсаз ик печатласькыны кутскиз Ашальчи Оки но. Азьло гожтэм кылбуръёссэ но веросъёссэ но поттӥз Елабугаысь «Виль Синь» газетын. Та газетын кузёяське вал эсер К Яковлев. Сои ник со газет ӝоген потэмысь дугдӥз. Со интые 1918 арын 31 октябре потыны кутскиз шудбуро улонэ ӧтись «Гудыри» газет (берло сое «Удмурт коммуна» но «Советской Удмуртия» шуыса нимазы).
Трос мукет литераторъёслы но нырысетӥ удмурт журналистъёслы сямен ик, Ашальчи Окилы «Гудыри» юрттӥз большевикъёслэн сайкыт сюрессы вылэ потыны, будыны но литературалэн зэмос ӧраз пырыны.
Ашальчи Оки понна ноку вунэтонтэм луиз 1925 ар. Соку со кияз кутӥз кылбуръёсыныз «Сюрес дорын» нырысетӥ книгазэ. Сое 2000 экземпляр тиражен поттӥз Москваысь Центриздат, удмурт правительстволэн кивалтӥсьёсызлэн И. А. Наговицынлэн, Т. К. Борисовлэн, А. С. Медведевлэн но Кузебай Герд кылбурчилэн ӵектэмзыя.
«Сюрес дурын» сборниклэн потэмез удмурт лыдӟисьёс понна зэмос праздник луиз. Авторлы уноез мылкыд каризы азьланьын уката но тросгес ужаны, выль улонэз, выль вормонъёсты данъяны. Ашальчи Окилэсь кылбуръёссэ ӝоген кырӟаны кутскизы. Тӥни со дырысен жингырто ини солэн «Вордӥськем музъеммы», «Сюрес дурын», «Марлы тонэ яратӥсько?» кылбуръёсызъя гожтэм кырӟанъёс.
Ашальчи Окилэн «Нюлэскы ветлыкум» кылбуреныз 1949 арын кутскиз аслэсьтыз синмаськымон творческой сюрессэ композитор Г. А. Корепанов.
Али та кырӟанэз асьмеос тодӥськом «Мон тодам ваисько» нимын. Ашальчи Окилэн поэзиез кельшиз Г. М. Корепанов-Камский композиторлы но. Ачиз композитор тужгес яратыса кырӟа поэтессалэн «Кык гожтэт» кылбурезъя кылдытэм кырӟанзэ.
«Сюрес дурын» сборникысь уноез чуръёс табере мукет калыкъёслы но тодмо ини. Соос пӧлысь троссэ ӟуч кылэ берыктӥзы кызетӥ аръёсы Кузебай Герд но берло аръёсы  поэтъёс В. Семакин но Л. Глазкова.
Ашальчи Окилэн ӟуч кылын нимаз сборникез потӥз 1928 арын Глазовын. Отысь кылбуръёсты берыктӥз но соослы азькыл гожтӥз Кузебай Герд. Сборниклэн нимыз «О чём поёт вотячка».
Удмурт поэтессалэсь гожъямъёссэ асьсэ кылын али лыдӟо ини татаръёс, комиос, мариецъёс, мордваос, осетинъёс, чувашъёс, эстонецъёс, якутъёс, венгръёс но финнъёс. Солэн творчествоезлы шунытэсь чуръёссэс сӥзизы учёнойёс К. М. Баушев (Ленинград), Б. Мункачи (Будапешт), Жан-Люк Моро (Париж) но асьме удмурт литературоведъёс Ф. К. Ермаков, Н. П. Кралина.
Ашальчи Оки, кылбуръёс сяна,  веросъёс но гожъяз. Тужгес но усто пӧрмемын солэн нылпиослы веросъёсыз. Соос потазы «Гудыри» газетын, «Кенеш» журналын но «Шуныт зор», «Выль сюрес» лыдӟон книгаосын. Куамынэтӥ аръёсы Ашальчи Окиез юнме шорысь янгыше уськытэмен сэрен, талантливой поэтесса творческой ужлэсь палэнсконо луиз.
Ашальчи Оки (Векшина Лина Григорьевна) вордскиз 1898 арын 4 апреле Грахово районысь Кузебаево гуртын. Дышетскиз Граховоын. Татысь начальной но двухклассной  школаосын удмуртъёс пӧлысь чылкак огназ вал со. Ӟуч кылэз тодымтэысьтыз сое дышетӥсез ӧз яратылы, ултӥ карылӥз.
Карлыганысь (али Марийской АССР-е пыре) Центральной вотской школаын но туж ик каньыл ӧй вал. Но татын поэтесса родной кылыныз дышетскиз. Карлыганысен Ашальчи Оки анай кылзэ кулэезъя дунъяны дышиз. Дышетскисьёслы таӵе мылкыд тужгес но пыӵатӥзы Казаньысь учительской семинариысь удмурт дышетӥсьёс.
Октябрь революция луыку, Лина Григорьевна куинетӥ арзэ дышетӥсьын ужа вал ини.
Дышетскыны пуромем мылкыдыз Ашальчи Окилэн школаын ужакуз но ӧз кысылы. Советской власть аръёсы солы шуд усиз образованизэ азинтыны. Казаньын йылпумъяз рабфакез но университетэз. 1927 арын солы син висёнъёсъя врач луыса ужаны право сётӥзы. Нош 1941 – 1946 аръёсы Векшина Советской Армиын хирург луыса служить кариз. Тужу но батыр советской воинъёсты быронлэсь утиз. Фронтысен трос пол пумиськылӥз штабысь офицерен Михаил Ляминэн. Писатель-фронтовик со сярысь мадиз «Ож сюрес» книгаяз.
Демобилизоваться кариськыса, Лина Григорьевна вордскем интыосаз бертӥз но азьло специальностезъя ужаз. Медицинаын кема но усто тыршемез понна солы Удмурт АССР-лэн заслуженной врачез дано ним сётэмын.
Али Ашальчи Оки пенсиын. Улэ Алнаш селоын.

П. Поздеев
Ашальчи Оки «Мон тодам ваисько…» кылбуръёс
«Удмуртия» издательство Ижевск – 1968 г.

02.06.201704.07.2017Inzhelka Оставить комментарий

Литературное творчество первой удмуртской поэтессы Акилины Векшиной и её творческая биография изучены, на первый взгляд, довольно полно. Но история художественных публикаций, текстология поэтических и прозаических произведений Ашальчи Оки, её творческие связи с художниками, писателями и политиками той сложной, бурной революционной эпохи исследованы не в полной мере. Работы А. А. Ермолаева создают хорошую основу для дальнейшего текстологического изучения творчества Ашальчи Оки. На наш взгляд, важным аспектом исследования является также выявление роли личных встреч, бесед, общения Акилины Векшиной с её современниками, изучение их влияния на творческий процесс поэтессы. Судьба Ашальчи Оки пересекалась почти со всеми творческими людьми 20-х годов XX столетия: она училась в Карлыганской центральной школе под руководством Кузьмы Андреева, всю жизнь дружила с её дочерью Ольгой Андреевой. Первые литературные публикации были напечатаны в газете «Виль синь» («Новое око»), редактором которой работал Константин Яковлев, затем в газете «Гудыри», которую возглавил Трокай Борисов. Первая встреча А. Векшиной с Кузебаем Гердом состоялась в селе Большая Уча в 1918 году ныне Можгинского района на волостном съезде учителей (Большеучинская волость Малмыжского уезда). Далее учёба на рабфаке Казанского университета (рабфак открыт 1 ноября 1919 г.), где преподавали Иван Яковлев и Иван Михеев. В Казани было организовано землячество студентов-удмуртов. Последующие встречи с Гердом состоялись в 1922 году во время его приезда в Казань, в 1924 году общество «Бӧляк» устроило вечер в честь Ашальчи Оки в период её пребывания в Москве у брата Айво Иви – студента литературно-художественного института им. В. Я. Брюсова.
Что же побудило взяться за перо учительницу Будзимшур-Пельгинской школы Большеучинской волости Акилину Григорьевну Векшину? Обратимся к некоторым фактам.
Первое её стихотворение «Аракы быттэ улэмез» («Самогон губит жизнь») и первый рассказ «Кык лудкечез ӵош уд куты» («Двух зайцев сразу не поймаешь») опубликованы в газете «Виль синь» («Новое око») 10 марта 1918 года (№5) в период работы А. Г. Векшиной учительницей в Будзимшур-Пельгинской школе Большеучинской волости. В этом же номере напечатано стихотворение брата Ивана Векшина « Оскыса ул» («Живу с верой»). Можно с уверенностью сказать, что именно брат привлёк сестру-учительницу Акилину Векшину к сотрудничеству с газетой. Образованных, пишущих на удмуртском языке, людей в те годы было немного.
После возвращения с фронта в 1918 году Айво Иви связывает судьбу с удмуртскими газетами, об этом он подробно пишет в своих показаниях на допросе по делу «СОФИН»: «Империалистической войнаысь вуэм берам (1918 ар, январь толэзь) ог кызь вить нунал вордскем гуртам улӥ. Собере уж курыны Алабгоысь земской управае мынӥ.
Монэ дышетӥсьлы юрттӥсе кутӥзы. Кӧня ке дыр ортчем бере, «Виль синь» газетлэн редакцияз ужаны ыстӥзы. Мон секретарь но, корректор но вал…
Каллен ачим но статьяос, заметкаос борды кутски… «Виль синь» газет потӥз 1918 арын февраль толэзьысен сентябрёзь (ваньмыз 22 номер). Нырысь ик редактор вал Яковлев, собере – кӧня ке дыр ӵоже – Горохов» [5, c. 162] (После возвращения с империалистической войны (1918 год январь месяц) дней двадцать пять жил в деревне. Затем в поисках работы поехал в Елабугу в земскую управу. Меня определили помощником учителя. Через некоторое время, отправили работать в редакцию газеты «Виль синь». Я был и секретарём, и корректором…
Постепенно и сам начал писать статьи, заметки. Газета «Виль синь» выходила с февраля по сентябрь месяц (всего 22 номера). Сначала редактором был Яковлев, затем – некоторое время – Горохов»).
Тематика первых двух стихотворений «Аракы быдтэ улэмез» но «Юись дорын» о бесправном положении удмуртской женщины, о её тяжкой доле и страданиях детей из-за отца-пьяницы. Оба стихотворения — сюжетные, повествовательные. Первое по жанру напоминает балладу: сюжет связан с убийством жены. Мужа за преступление осуждают, дочери остаются сиротами, скитаются. Сюжет данного стихотворения напоминает известные сюжеты европейских баллад. Второе восьмистрочное стихотворение «Юись дорын» состоит из двух частей: в первой даётся описание дома и семьи, вторая часть – монолог женщины, состоящей из риторических вопросов, о с своей тяжкой доле с пьющим мужем. Но в то время сюжеты этих стихотворений – отражение реальных жизненных ситуаций начала ХХ столетия в удмуртских селениях.
Третье стихотворение, опубликованное в 1918 году 25 (12) июня в №16 «Виль синь» под названием «Шудэд тонэ алдаз ке», написано по мотивам стихотворения А. С. Пушкина «Если жизнь тебя обманет». Хотя в газетном варианте Ашальчи Оки не указывает на первоисточник перевода. Начинающей поэтессе удалось передать элегическое настроение пушкинского стихотворения, философское отношение к жизни, принятие мира с его радостями и печалями.
Два первых рассказа «Кык лудкечез ӵош уд куты» и «Скал», опубликованные в газете «Виль синь», сложно назвать рассказами в классическом понимании, скорее всего их можно назвать былью или нравоучительными историями, высмеивающими жадность богатых людей и хамелеонство чиновников. Таким образом, для первых произведений Ашальчи Оки, опубликованных в 1918 году, главным являются просветительские идеи и социальные мотивы.
Теперь обратимся к дальнейшим публикациям первых стихотворений Акилины Векшиной. После публикаций в газете «Виль синь» они были напечатаны без изменений в антологиях удмуртской поэзии «Удмурт стихотворенняёс» («Аракы быдтэ улэмез, «Шудэд тонэ алдаз-ке», «Марлы тонэ яратӥсько», «Юись дорын») и «Удморт кылбур’ёс» («Вордскем муз’еммы») в 1919 году. Составителем и редактором которых был Трокай Борисов.
Изучив историю публикаций произведений Ашальчи Оки, мы можем сказать, что самые плодотворные годы в творчестве поэтессы 1924 и 1925 годы. Ою этом свидетельствует список поэтических и прозаических произведений А. Г. Векшиной первого (1918 — 1929 гг.) периода творчества, приведённых ниже в таблицах по хронологии и жанру. В таблице приведены конкретные даты публикации в том случае, если нам найти оригинал.

Ашальчи Оки – педагог

Годы Стихотворения Рассказы 1918 «Вина улэмез быдтэ»
«Юись дорын»
«Гажан эше» «Кык лудкечез ӵош уд куты»
«Скал» 1919 «Тон юад мынэсьтым»
«Даур»
«Марлы тонэ яратӥсько…»
«Шунды кадь ик чебер»
«Вордӥськем музъеме»

Ашальчи Оки – студентка

Годы Стихотворения Рассказы 1923 «Туж бадӟым кузьымме…»
«Гажан муртлы»
«Куддыръя»
«Кык гожтэт» 1924 «Возьытлык»
«Пуны кадь ик»
«Мон визьтэм вал азьло…»
«Оло, монэ яратӥськод»
«Та пинал дауре…»
«Яратонэ ӧз ке…»
«Эмезь кисьман вакытэ»
«Вай кидэ!»
«Ми соин огкарын…»
«Та бадӟым городын…»
«Нылпие вордӥськоз тазагес…» «Аран дыръя»
«Выль кубо» 1925 «Сюрес дурын»
«Нюлэскы ветлыкум…»
«Италмас сяськаосы»
«Ой, шулдыр ук, шулдыр ульчаын»
«Одӥг пол но…»
«Лулы мынам»
«Чияпуэд сяськаяське…»
«Шунды кадь ик чебер»
«Кин-о тон?..»
«Театрын»
«Салам»
«Бублиос»
«Пичи Микаль» 1928 «Кылы быре» «Онисьлэн шудэз»
«Орок»
«Бӧдёно»
«Культпоход» 1929 «Сылал»

Ашальчи Оки – врач

Годы Стихотворения Рассказы 1956 «Мынам абие»
«Пуны кыль» 1957 «Кузьым»
«Миквор кышнолэн гур бераз» 1958 «Доярка»
«Ракета»
«Андрей Петрович» 1959 «Галяен ми»
«Лобӟиз, лэся…» 1968 «Боко»

В 1925 году в Москве издан первый и единственный поэтический сборник Ашальчи Оки «Сюрес дурын». Скорее всего идея издания данного сборника и его подготовка к публикации принадлежала Кузебаю Герду. Именно он организовал поддержку первыми лицами области издание данной поэтической книги и отредактировал стихи поэтессы. Может быть, сама Ашальчи Оки также вносила изменения, сейчас можно только предполагать.
К примеру, проанализируем варианты стихотворения «Гажан, эше», опубликованного поэтессой под названием «Шудэд тонэ алдаз-ке». Заметим, что чёрным шрифтом обозначены поправки.

Шудэд тонэ алдаз-ке.
Яратон эше!
Шудэд тонэ алдаз-ке,
Эн чигиськы, эн бӧрды!
Секыт нунал лыктӥз-ке,
Эн сюлмаськы, чидатськы!
Али вапум секыт-ке,
Ӟеч нунал луоз азьланьын.
Ваньмыз ортчоз, ваньмыз кошкоз
Ортчем вапум мусо потоз [4].

Гажан эше!
(Пушкинъя)
Шудэд тонэ алдаз-ке,
Эн чигиськы, эн бӧрды.
Секыт нунал лыктӥз-ке,
Чидатӥськы, оскиськы:
Куддыр вапум секыт-ке но, —
Азьла палан ӟеч нунал’ёс;
Ваньмыз ортчоз, ортчоз, кошкоз –
Ортчем вапум мусо потоз [2, c. 25].

Лексические поправки в данном поэтическом тексте направлены на усиление философского звучания стихотворения, на оптимистический настрой на будущее. Замена порядка слов во второй строфе позволяет сохранить размер стихотворения. Но, к сожаленью, изменение названия стихотворение – перенос первой строки в название – не удачное, исчезает элегичность, меняется тональность поэтических строк. Условность в названии «Шудэд тонэ алдаз-ке» («Если счастье тебя обманет») сразу настраивает читателя на определённое восприятие лирического текста.
Тематическая композиция сборника «Сюрес дурын» напоминает структуру первого сборника Кузебая Герда «Крезьчи». Почерк Герда заметен в композиции сборника. Заметим, что стихи Ашальчи Оки расположены не по хронологии написания, а сгруппированы по идейно-тематическому принципу. Хотя глубоко лирические тексты поэтессы порой вовсе не подходят по названию разделов.

Кузебай Герд «Крезьчи» (1922): 5 разделов Ашальчи Оки «Сюрес дурын» (1925): 3 раздела Эксэй улын

«Под царским гнетом»

Вуж улон (12 стихотворений)
«Старая жизнь» Ӝомо-югдо дыръя
«Сумерки» Пинал мылкыд (16 стихотворений)
«Молодой задор» Горд, пиштӥсь нуналъёс
«Красные, яркие дни» Выль улонлэн азяз (8 стихотворений)
«На пороге новой жизни» Шоро-куспо
«На середине» Сюреслэн ӝыныяз
«На середине пути»

Почему Ашальчи Оки замолчала после издания первого сборника? И после трёхлетнего перерыва в 1928 году она написала одно единственное стихотворение «Кылы быре» («Слов не хватает») и опубликовала 4 рассказа «Онисьлэн шудэз» («Счастье Онисьи»), «Орок», «Бӧдёно» («Перепёлка»), «Культпоход». В 1929 году написала воспоминания о студенческой жизни в Казани «Сылал» («Соль»).
Стихотворение «Кылы быре» посвящено образу жизни женщин, которые не торопятся изменить свою судьбу, не стремятся к образованию. Удачно используя ассонанс, недосказанность и перебивку в последней строке стихотворения, автор выражает своё удивление, протест. Противоречивость в поведении женщин автор также выражает противопоставлением действий героинь, обозначая их конкретными имена, и повторением строк в форме рефрена «Одӥг вамыш азьлань» / «Одӥг вамыш берлань» («Один шаг вперёд» / «Один шаг назад»). У каждой женщины своя песня, и суть песни во многом определяет сама женщина – таким образом можно интерпретировать данное произведение, написанное в публицистическом духе. Его можно прочитать также как отклик Ашальчи Оки на издание её сборника «О чём поёт вотячка» в переводе Герда на русском языке в Глазове.
Судьба удмуртской поэтессы неразрывно была связана с первым поколением просветителей, они были наставниками и вдохновителями её творчества. Она была в центре культурной жизни удмуртов: в Карлыгане, Казани, Москве. Без поддержки брата Айво Иви, Кузебая Герда, Трокая Борисова. Ивана Михеева не было такого явления в удмуртской литературе как Ашальчи Оки. Особо значимыми и плодотворными для поэтического творчества оказались годы учёбы в Казанском университете и дружеские, тёплые отношения с Кузебаем Гердом. Но была и другая оценка поэзии Ашальчи Оки современниками: Трофим Архипов обвинял её в упадническом настроении, есенинщине [1], Андрей Бутолин считал её стихи буржуазно-сантиментальными [3, с. 10].
Ашальчи Оки сердцем лирика почувствовала надвигающуюся опасность, из-за обостряющейся литературной и политической борьбы она раньше отошла от литературной поэтической деятельности. Массовые аресты удмуртской интеллигенции начались в 1932 году, поэтесса дважды сидела под следствием, из-за отсутствия фактов преступления её освободили из-под стражи.
Тридцать семь стихотворений Ашальчи Оки можно рассматривать как цикл, посвящённый удмуртской женщине: в первых поэтических текстах показала бесправность, униженное положение женщины в семье и обществе, далее раскрыла её душу в лирико-драматической тональности и завершила поэтическое творчество выражением в публицистическом тоне своей противоречивой позиции к образу удмуртской женщины ( негодованием пассивностью, необразованностью женщин, с одной стороны, с другой – восхваляя её активность и тягу к знаниям). Ашальчи Оки была превосходным прозаиком (анализ её прозы подробно представлен в наших статьях).
Лирика Ашальчи Оки стала классикой удмуртской литературы, «каждое её слово, каждая строка принадлежат женщине» (П. Домокош), в них по признанию Кузебая Герда «душа вотской женщины светится во всей своей полноте».

Л. П. Фёдорова
Сборник статей «Роль просветителей финно-угорских и тюркских народов в становлении и развитии литературы, образования и культуры Урало-Поволжья»

Список литературы:

  1. Архипов Т. А. Борисов Трокайлэн классовой ымнырыз // Удмурт коммуна. – 1932. – 6-тӥ май
  2. Ашальчи Оки. Сюрес дурын. – Муско: СССР-ысь Калык’ёслы Шоретӥ Книгапоттонни, 1925.
  3. Бутолин А. С. Поэзия но классовой нюръяськон // Вормон: Альманах. Ижевск: Удгиз, 1935. – С. 10
  4. Виль синь. – 1918. – 25 июня. № 16
  5. Кузнецов Н. С. Шимес пеймытысь. Ижевск: Странник, 1992. – 302 с.

02.06.201704.07.2017Inzhelka Оставить комментарий

(Ашальчи Окилэн вордскемез дырысен – 90 ар)

Ашальчи Оки кылбурчи тодмо луиз удмурт советской литературамылэн ӟардон вакытаз. Огкутскеменыз ик яркыт пиштӥз но, берло гожъятэк улоно луиз ке но, ӧжыт гинэ кылбуръёсыныз но калык сюлме мур пыӵаса кылиз. Асьмеос али ке но рос-прос валэктыны ум быгатӥське, малы удмурт нылкышно поэзиын сыӵе яркытэз та дырозь ик огназ, малы со бӧрсьы кышномурт поэтъёс но прозаикъёс тросэн ӧз ӝужалэ.
Югдурез туннэ малпасько но валасько кадь: ведь ваньзэ сое Ашальчи Оки 1925-тӥ арын валэктӥз ини удмурт нылъёслэн вашкала дыръёсысен «висёнэнызы»:

Вань висён дуннеын –
Туж урод со висён:
Возьытлык солы ним
Удмуртъёс понӥллям.

Ачиз но со та «висёнэз» вормыса ик, кылбураны кутскиз. «Сюрес дурын» кылбур сборниксэ но «возьдаськись удмурт нылъёслы» сӥзиз. Кепыранэз вормыса, выль улонэ сайкыт вамыштыны ӧтиз со эшъёссэ. «Удмурт кышноос улонлэсь паськыт сюрессэ адӟизы-а? – гожтӥз Кузебай Герд. – Ашальчи Оки но паськыт сюресэз эксэй дыръя адӟемын ӧвӧл: дышетскыны но, бадӟым школае пырыны но солы эрик ӧй вал. Революция бере гинэ кӧня ке ар улыса, Ашальчи Оки бадӟым сюрес вылэ потыны пась шедьтэ».
Ашальчи Окилэн аслаз но верамез вань. 1918-тӥ арын «Выль син» газетысь удмурт кылбурез пумитаса, пе, чылкак пайми: ма, удмурт сямен но кыӵе кылбураны луэ вылэм! Со дырозь нылмурт туж яратэ вал А. С. Пушкинлэсь, С. Е. Есенинлэсь лириказэс, мукет трос ӟуч кылбуръёсты. Табере витьымтэ шорысь – удмурт кылын чебер гожтэмын! Ӝоген ачиз но нырысетӥ кылбурзэ гожтӥз. Сое «Выль син» газеты ник поттӥзы. Ашальчилэн творчествоез тужгес ӧръяськиз «Выль син» интые большевик мылкыдо «Гудыри» газет потыны кутскем бере. Газетлэн редакторез Трофим Борисов вылӥ дунъяз нырысетӥ нылмурт поэтмылэсь гожъямзэ. «Ведь соку ми, куинь кузя удмурт нылъёс, Андреева Ольга, Фёдорова Анна но мон дышетскиськом вал рабфакын (Казаньысь университетлэн рабфаказ. – А. Е.), мылкыдмы май толэзе возь вылэ потэм кунянъёслэн кадь лӧптэмын вал. Соиз но валамон: Бадӟым Октябрь милемлы вузъёсы сюрес усьтӥз», — вераз со 1968-тӥ арын П. Поздеевлы гожтэтаз.
«Солэн гожъям пыртӥз асьмеос, усьтэм укно пыртӥ сямен, удмурт нылъёслэн сюлмазы учкиськом». Талэсь шонер вераны шуги ни. Озьы шуиз Кузебай Герд.
Нылкышнолэн улонэз сярысь сюлмаськоназ Ашальчи Оки ӟырдыт но, лек но кылзэ вера:

Вай кидэ! Ми тонэ гажаськом:
Ми понна уй-нунал тыршиськод ке,
Милемыз азьлане ӧтиськод ке,
Сьӧд тэльысь милемыз югытэ
Поттыны дугдытэк тыршиськод ке, —
Ми тонэ гажаськом, вай кидэ!

Нош югыт сюресмес ӵоктаса,
Дышетскон ужпуммес пыкиськод ке,
«Нылкышно уж луоз гур дурын,
Аракы пӧзьтонын», — шуиськод ке,
Ми тонэ уй-нунал каргаськом,
Тушмонлы ми тонэ понӥськом!

Уг тодӥськы, кызьы но малы Ашальчи Окиез сяська но яратон сярысь гинэ кыл чильпась шуыны кинлэн ке кылыз берытскиз. «Вай кидэ!» но мукет кылбуръёс озьы ик возьмато поэтлэсь бадӟым политической ужпумъёс понна сюлэм висемзэ. Та учыръёсы но, Герд шуэмъя, «Ашальчи вера ке, сюлэм пыдсысьтыз ик кылъёссэ поттыса вера».
Кылбурчи одӥг пичи сборниксэ гинэ поттыны вуиз. 1928-тӥ арын со кылбуръёссэ ик, ӟуч кылэ берыктыса, поттӥз Кузебай Герд. Соберегес ик Оки понна секыт дыръёс вуизы. 1932 – 1933-тӥ аръёсы сое, юнме шорысь янгыше уськытыса, «тушмон кылбурчи» каризы, лобӟыны ӝутскем бурдъёссэ чигизы. «1933-тӥ арын Тямысэтӥ ульчаысь одӥг ӟеч мылкыдась адями мыным дэмлаз урод кылбуръёс гожъямысь дугдыны но умой врач кариськыны тыршыны… Мон вань кужмыным тырши удмурт литератураез но удмурт писательёсыз вунэтыны, — гожтӥз Ашальчи Оки 1956-тӥ арын А. Клабуковлы. – Зэм, уйвӧтъёсам куддыръя кылбуръёс монэ курадӟытылӥзы, нош ӵукнаосы, со черлэсь мозмыны быгатымтэе понна, сюлмы шуг луылӥз».
Та сярысь пырак вераны кулэ тани малы но. Одӥг пол, удмурт дышетӥсьёсын пумиськыкум, мынэсьтым юазы, малы, пе, Ашальчи Оки гожъямысь вазь дугдӥз. Мон али гожтэме кадь валэктыны тырши. Мыным нош шуо: али гинэ, пе, егит литературовед милемлы ӟуч кылын вераз: «Исписалась». Озьыен, кылбурчилэн калыклы веранэз бырем, ма сярысь мадьыны, кызьы кыланы-бураны ёрмем ини! Мынам али ке но йыры кур сыӵе бадӟым но чылкыт сюлмо нылкышно поэтмы понна. Ӧвӧл но ӧвӧл! Солэн бурдыз чигемын но кылыз кортнамын вал.
Мукет сямен малпаса улӥз Ашальчи Оки та сярысь. 1956-тӥ арын ик А. Клабуковлы гожтэтаз со пырак вераз: «Диалектикалэн законэз чурыт: улон огинтыяз уг сылы, азьлань мын. Азьлань ке уг – берлань чигна! Асьмеос нош литература ласянь берлань чигнамы но даурлэн ньыльмосэзлы бере кылимы!» Та сярысь асьмелы но рос-прос малпаськыны яра вылэм ини! Гердэз но Ашальчиез литературалэсь палэнтэм бере лирикаез чылкак тышкаськон кыл каризы вал ук! Литературалэсь бадӟым удыссэ! Со-а берлань чигнам ӧй вал? Бен, соку но лирикаез быгатэмзыя азинтӥзы Михаил Петров но Игнатий Гаврилов выллем бадӟым поэтъёсмы, соос бӧрсьы будӥсьёсыз. Кыӵе нош секыт уж вал со. Кыӵе капчиен нош сюрес лёгылӥзы кинэ ке но мае ке данъясь, чик но сюлэм пыртӥ потымтэ чуръёс! Озьы кыстӥськиз витьтонэтӥ аръёслэн пум палозязы. Партилэн XX съездэз бере гинэ ини югдур воштӥськиз. «Кыӵе паймоно кадь умой аръёс вуизы!» — гадь тыраз ик шокчиз Ашальчи Оки но. Гожтэтъёсызъя тодӥськом: со выльысь гожъяны кутскиз. Печатлаз нош пиналъёс сярысь кӧня ке вероссэ гинэ. «Гожтӥ но… комодэ ватӥ: шып ул, песяй!» — шуэмын огаз гожтэтаз. Озьы тӥни, литературамылэн туннэ но ӵуказе нуналыз сярысь туж сюлмаськыса но… «Кыӵе шумпотӥ мон «Дась лу!» потэмлы! Та аре самой сюлэмез шунтӥсь учыр вал со мыным», — гожтӥз Ашальчи Оки 1968-тӥ арын Г. Красильниковлы. Со сярысь ик вераз Г. Ходыревлы гожтэтаз но: «Туала школьникъёслы вожъяськисько: асьме кылын соослы газет но потэ. Со газет вамен кӧня поэтъёс, писательёс будозы…Вань писательёсыз кулэ вал тӥледлы кыскыны нылпи литература бордын ужаны». Шӧдӥськоды-а, кыӵе сюлмаське со ӵуказе нуналмы сярысь?
Соин ӵош ик кӧберан: «Мынам пуштросам Беликов каръяськем кадь потэ, «кабы чего не вышло» шуисез. Оло, монэ ӝутэмды понна кыл но кылоды…» — тӥни кыӵе мылкыдзэ вера мӧйы но улонэз адӟем адями Г. Красильниковлы гожтэтаз. Соин ик со туж пумитъяськиз кылбуръёссэ выльысь нимаз книгаен поттонлы но («Мон тодам ваисько» сборник вуиз 1968-тӥ арын, сое дасяз П. Поздеев).
1968-тӥ арын, поэтлы 70 арес тырмыку, мон гожтӥ вал со сярысь пичияк статья. Гожъямысь вазь дугдэмзэ валэктӥ вань кужымзэ син эмъянлы сётэменыз. Огласянь, ма, со шонер валэктон вал. Асьме республикаын трахома котырысь областьёсын сярысь вазьгес быриз ке, со понна трос тыршиз Лина Григорьевна Векшина врач но. Со сярысь мыным трос пол вералляз вал ини «Ликвидация трахомы в Удмуртии» книгалэн авторез Ф. С. Бурделова. Берло ини, Ашальчи Оки кулэм бере, кузпалыз И. И. Карачёв мадиз серемес учыр сярысь но. Огпол, пе, кӧлыны выдэммы бере, Лина Григорьевна кит-кит серекъяны кутскиз. Малы, пе, серекъяськод, шуисько. Со шуэ: «Монэ ведь Алнаш районысь котькуд пуны тодма, котькуд корка пырыкум, шорам уг уто». Бен, врач котькуд корка огпол гинэ ӧз пыра… Мынэсьтым гожтэмме но ӧз тэрга Ашальчи Оки: «Дась луын!» «Гажано поэт» статьяяды Тӥ шонер гожтӥськоды: врач кариськыса, мон гожъямысь дугдӥ. Со зэм. Мон ноку но ӧй быгаты кык ужез ужаны. Медицинской уж мыным туж кельшиз но монэ быдэсак бордаз кыскиз». Зэмез зэм… 1968-тӥ арын мон тодӥсько вал ини, малы со быдэсак медицинае выжоно луиз. Тодыса но ӧй гожты. Табере нош тани валэктытэк уг быгатӥськы.
Одӥг пол гинэ шуд усиз мыным асэныз Ашальчи Окиен пумиськыны. А. Клабуковен ӵош ветлӥмы вал Алнаше но Асан техникуме дышетскисьёсын пумиськыны. Огпумысь пыримы Ашальчи Оки доры. Мӧйы писательёс вераськыса пукон дыръя мон «Смена» фотоаппаратэным котыразы бергай. Плёнкаме жалятэк тырши ке но, корка пушкын пуктэмъёсы пӧлысь одӥг снимоке гинэ ярамон пӧрмиз. Со ик печатламын вал «Мон тодам ваисько» но «Тон юад мынэсьтым» книгаосын. Азьло потэм сборникысь басьтыса, со портретэз ик печатлазы Венгриын, советской финно-угорской калыкъёслэн литератураоссылы сӥзем «Мед веинек» сборникын, поэтессамылэн мадьяр кылэ берыктэм кылбуръёсыныз артэ (1975). Мукет снимок лэсьтэмын вал кошкыкумы, азбаре потэ бере, Ашальчи Оки милемыз укнотӥз учкыса келяз. Малы ке И. И. Карачёвлы тужгес кельшиз таиз портрет. Со печатламын вал «Советской Удмуртия» газетын но.
Быдӟым война кутскем бере ӵуказеяз икс ин эмъясь врачез фронтэ басьтӥзы. Тани кызьы гожтӥз со ачиз: «Бертӥ дорам. Картэ сиське вал. «Фронтэ кошкисько», — шуисько. Со но Зинаида Михайловна Киршина, корка котырын юрттӥсьмы, нокызьы уг оско. Малы, пе, нош мыняськод? Малы мыняй? Асьме воинъёсыз эмъяны оскемзы понна шумпотэмме вормыны ӧй быгаты, лэся…» Тӥни озьы – 1933-тӥ арысен оскемзэс витиз.
Со оскон ик Лина Григорьевнаез ож тыл пушкы вуттӥз, хирург кариз. Пуляос, снарядъёс улын но солы 1933-тӥ арез вунэтыны ӧз кылды. И. И. Карачёв кузпалыз кулэм бере ини мыным вераз: госпитальысь кивалтӥсьёс пӧлын вылэм асьме палась кышномурт. Со ялан кышкатыса возем: марысь-мар ке, пе, тодӥськомы, кин тон… Номыр сыӵе-таӵе вылымтэ, лэся. Войнаысь Ашальчи Оки быдэс берытскиз, медицинской службаысь капитан званиен. Ӧвӧл, чик но юнме, витьымтэ шорысь ӧвӧл со но: азьвыл гожтэм кылбуръёсыз пӧлысь со 1968-тӥ арын таӵезэ висъяз П. Поздеевлы гожтэм но лэзьымтэ гожтэтаз:

Лулы мынам
Возь выл бубли ке но,
Марлы меда
Бурдыз сӧсырмылэм?

Сюлмы мынам
Чебер кырезь ке но,
Марлы меда
Сиез тӥяськылэм?

Мылкыд мынам
Зарни манет ке но,
Марлы меда
Жильы борды со думылэм?

Сыӵе мылкыдын улӥз со вань улонзэ. Сюлэм яра пумозяз ӧз ни йӧна. «Шып ул, песяй!» «Оло, монэ ӝутэмды понна кыл но кылоды». Ачиз сярысь ӧз ни сюлмаськы со, мукет ӟеч адямиослы со понна шугзэ адӟоно медаз луы.
Улон куасалтӥз ке но, Лина Григорьевнаез со ӧз чигы. Одӥг яратон ужезлэсь куштӥськыса, со вань сюлэмзэ, быгатэмзэ сётӥз мукетызлы. Соин ик удмурт калыклы сокем дуно Ашальчи Оки поэт но, Лина Григорьевна Векшина врач но.

А. А. Ермолаев
«Молот». 1988. № 4.

← Предыдущие записи


Источник: https://ashalchi.wordpress.com/


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



DRZEWIECKI DESIGN LUKK CHISINASX P3D simFlight Стих на тему защита экологии


Задушевное поздравление сыну IV Тютчевский конкурс Мыслящий тростник
Задушевное поздравление сыну «Будь подобен полной чаше» (Из истории театральных)
Задушевное поздравление сыну «Письмо к чему снится во сне? Если видишь во сне Письмо, что
Задушевное поздравление сыну В Улан-Удэ прошел конкурс на знание бурятского языка: Азия
Задушевное поздравление сыну ВОЛШЕБНАЯ 4 D ОТКРЫТКА Видео! - t-Видео сёрфинг
Задушевное поздравление сыну Вера православная - Игнатий Письма мирянам
Все стихи Самуила Маршака на одной странице К чему снится Поцелуй во сне по 90 сонникам! Если видишь во Конкурсы на юбилей Поздравления с новорожденным сыном Православный календарь. Церковные праздники, именины. Праздничные Рамки с днем рождения бесплатно, поздравления с днем рождения СТИХ СОЧИНИЛА САМА " ПРО ЛЮБИМОГО ". Обсуждение на LiveInternet


ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ